Against them all

— Не грусти, — Бьорн шепчет, уткнувшись мне в шею. Ради этого он сгорбился в знак вопроса. Думаю о том, как мне с ним повезло. Мы стоим в подъезде уже минут десять и никак не можем проститься. Не только потому что не хотим, но и из-за Адама. Я почти слышу, как он пыхтит по ту сторону двери. Прилип к глазку и считает минуты, чтобы можно было торжественно объявить, что уже десять, втащить меня домой и захлопнуть дверь перед носом моего парня. Чувствую, что Бьорна это тоже напрягает, но недовольства он не выказывает. А я выказываю. Я вообще думаю, что добротное промывание желудка моему брату будет полезно. Задираю голову и от души ныряю языком Бьорну в рот. Всем телом жмусь к его телу и мы еще долго целуемся под тошнотные звуки из-за двери. Захожу домой ровно в десять и ни секундой раньше. С мстительным удовольствием отмечаю, что Адам хлопочет на кухне: наливает средство для мытья посуды в стиральную машину. На нежно-салатовой морде написано омерзение.  — Вечер добрый, — чинно приветствую его, поднимая невидимую шляпу. Адам, глянув на меня исподлобья, исполняет книксен.  — Как прошло свидание? Пожимаю плечами и задумчиво гляжу сквозь стиральную машину, которую он пытается включить, но не помнит как.  — Мы ели медовые пирожные. А ты как провел день?  — Учил сценарий для завтрашних съемок. Надо поговорить, Лулу. Сядь.  — О том, что я имею право на личную жизнь? Есть что-то очень извращенное в том, чтобы подглядывать за сестрой, Адам. Он прикрывает рот рукой, а другую выставляет в протестующем жесте. Прекрати, мол. Нежно салатовая морда на глазах покрывается розовыми пятнами. Злорадствую по этому поводу и жалею его одновременно. Более или менее отдышавшись, Адам кивает на стул. Не возражаю.  — Я не подглядывал. Иронично поднимаю брови. — …Вернее, подглядывал, но это не то, чем кажется. Я присматривал. Открываю рот, чтобы строго его отчитать. Закрываю, потому что Адам действительно выглядит жалко. Он явно оказался не готов увидеть то, что увидел. А мы с Бьорном всего-то навсего целовались. Ну, может мне и не стоило так уж показательно облизывать его шею и тянуть за волосы. Ах эти мужики. Такие нежные, чувствительные создания. Храни их господь.  — Ты должна быть осторожнее, — невероятно, как долго и мучительно он подбирает слова. У нас точно общие родители? — Не следует… Не нужно провоцировать то, к чему ты можешь оказаться не готова.  — Господи, Адам, — закатываю глаза. — Расслабься, пожалуйста. Ты так стараешься, что того и гляди испортишь воздух.  — Я не шучу, грымза, — теперь его голос звучит даже внушительно. Чудеса! — Слушай, мне так же неловко, как и тебе. Я всего лишь… Я пытаюсь уберечь тебя от необдуманных поступков. Хотя бы предостеречь.  — Тебе не следовало подсматривать. Это перебор.  — Согласен. А тебе не понять, каково быть старшим братом девочки-подростка. Я в шоке и не представляю, что делать.  — Для начала ты мог бы мне доверять, — предлагаю. — Раньше у тебя неплохо получалось.  — Я тебе доверяю. Но знаю, как легко совершить ошибку и знаю, что не каждую можно исправить.  — Почему ты недолюбливаешь Бьорна? Ты его даже не знаешь.  — Бьорн или не Бьорн, он все равно недостаточно хорош для тебя. Никто не может быть достаточно хорош по моим меркам.  — Спасибо за честность.  — Но дело не в этом. Я не стремлюсь посадить тебя на цепь. Просто хорошо подумай, прежде чем сделать… что-нибудь. Ты ведь еще…  — Заткнись. Вот сейчас помолчи. Снова перегибаешь, — теперь тошнит меня саму.  — Согласен, — вновь кивает Адам и наливает себе воды. С умилением наблюдаю, как он пьет ее мелкими глотками. — Давай заключим еще одну сделку. Честную. Во-первых, я хочу чтобы ты знала, что можешь говорить со мной о чем угодно. Даже о том, о чем неудобно.  — О сексе, Адам, это так называется. Как ты вообще умудрился вырасти таким скромным? Тебя точно моя мама воспитывала?  — О да, будь уверена. Правда мне повезло больше, я парень. Она не стремилась стать моей лучшей подружкой. Ограничивалась вопросами типа… Эээ…  — Давай договаривай, я хочу знать, — улыбаюсь.  — Ну, например, не жалею ли я, что обрезан, доволен ли своим размером, мастурбирую ли…  — Иииууууу, — невольно вздрагиваю. — И сколько тебе было лет?  — С детства не щадила, — картинно морщится. — Не суть. Так вот, сделка. Отныне ты хорошенько взвешиваешь каждый свой шаг. Помнишь, что второго первого раза не будет… Меня начинает нервировать, почему Адам так уверен, что я девственница. И до чего ж обидно, что он прав.  — И ведешь себя осторожно и благоразумно. И если вдруг что… помнишь о контрацепции. В моей прикроватной тумбочке всегда есть несколько презервативов. Но лучше… Лучше бы мне их досчитаться, — залпом допивает воду, которую налил себе раньше.  — Ты наговорил уже кучу условий, но так ничего и не предложил взамен.  — Взамен мы больше не возвращаемся к этому разговору. И прости меня, ладно? Подглядывать… Ну это жесть. Я понимаю. Прости. Киваю манерно, но снисходительно. Чувствую себя средневековой дамой, которую умоляют о прощении за неосторожный взгляд.  — И все равно этого мало. Я хочу, чтоб ты перестал лезть в мою личную жизнь. Она на то и личная, что тебя там быть не должно, — настаиваю.  — Я… По возможности. Мне хочется лезть в твою личную жизнь еще меньше, чем стирать или мыть посуду. Договорились?  — Ладно. Мы пожимаем руки. Выглядит официально. Я верю Адаму.  — И еще… А вот эта его ухмылка мне совсем не нравится. Скользкая маленькая ухмылочка, которая притворяется невинной, а на деле та еще шлюха.  — Мне Билл звонил сегодня… Напрягаюсь. Ощетиниваюсь. Всем своим видом источаю предупреждение: за-ва-ли.  — Хочет встретиться, — Адам выдерживает паузу и поясняет тоненьким от сдерживаемого хохота голосом: — со мной. Смериваю брата презрительным взглядом. Я выше этого. Я не реагирую.  — Хочу, чтобы ты знала: я не был в курсе, что он прилетел в Стокгольм.  — Адам, мне все равно.  — Я не знал, что он будет на ужине. Правда. Не то бы конечно… да. Соскальзываю со стула и напоследок адресую Адаму поднятый вверх средний палец. Иду в свою комнату.  — Ну перестань, — кричит в след. — Я уверен, он был душкой. Он не может стебать тебя до конца жизни! Билл никогда меня не стебал. Ни разу. В отличие от тебя.  — Я была ребенком, придурок! — кричу Адаму и громко хлопаю дверью.  — Ты была очень деловым ребенком! — еще громче напоминает он. И ржет как подстреленная лошадь. Здесь, в своей маленькой темной комнате, я могу стиснуть зубы и яростно поколотить воздух, представляя, что колочу брата. Включаю свет. Опускаюсь на колени и лезу под кровать в поисках коробки с дневниками. Дома я держала коробку на самой верхней полке шкафа под горой одежды. Честно говоря, я бы ее там и оставила, если бы не боялась, что мама ее найдет. Хранить старые дневники — все равно что хранить ядерное оружие: все время ожидаешь, что его обнаружат вражеские шпионы. Лучше быстрая смерть. Втаскиваю ее на кровать — чертовски увесистая коробка! — и открываю крышку. Вдыхаю запах пыли. Настраиваюсь на страшные муки. Я давно не веду дневники, но никак не могу найти способ избавиться от уже имеющихся. Я перечитывала их раньше, и в конце концов решила, что оставлю это занятие до своего девяносто шестого дня рождения. Очевидно, он настал. Господи, зачем я вообще делаю это с собой? Какая же я жалкая. Беру самую потрепанную тетрадь и из нее сразу вываливается кошмарное фото — ужас моего детства. Все родители мира развлекаются тем, что снимают компромат на свое потомство, пока оно еще слишком мелкое, чтобы им помешать. Голые задницы, каша на лицах, сидение на горшке, открытые во сне беззубые рты — этого добра хватает в каждом семейном альбоме. И с этим еще можно мириться. Я держу в руках кое-что намного страшнее. На фото тринадцатилетний Билл — сейчас сложно поверить, что это он: сережка в ухе, брекеты на зубах и несколько прыщей на лице. В кадр попал момент, когда он только что смеялся, а потом вдруг резко скривился. Розовый шар, который он приподнял над своими коленями — трехлетняя я. Да-да, вот этот счастливый вареник, наряженный в рюши, который Билл пытается передать влезшим в кадр маминым рукам. Помимо очевидного, ужас этого фото заключается в том, что колени у Билла мокрые. Спойлер: в штаны надул не он. Я стащила это фото из семейного альбома, когда мне было лет десять. Пропажу обнаружили — альбомы ведь пересматриваются и обсмеиваются каждое Рождество. Мне, конечно, не влетело, но и пользы не прибавилось: у Скарсгордов нашелся свой экземпляр. Раздумываю, не изрубить ли фото в такие мелкие клочки, чтобы нельзя было склеить, но кладу под остальные тетради на дно коробки. Какой смысл? Такое не забывается. Провожу ладонью по первой странице: здесь я представляюсь и угрожаю любому нашедшему эту тетрадь убийством. Луиза Агда Агата Лундгрен… Я всегда подозревала что до того, как мама стала веганом, они с отцом сидели на тяжелых наркотиках. Агда Агата… Луиза Лундгрен. Все зовут меня Лулу, конечно же. 12 лет… Строго говоря, события, описанные в самом начале, относятся к тому возрасту, когда я еще не умела писать. И все же двенадцатилетняя я решила запечатлеть даже самые ранние свои воспоминания о Билле. В 2012-м, когда еще гремели «Сумерки», это казалось романтичным. Я ненавижу маму… Спорное утверждение, но раз уж оно подчеркнуто трижды, то наверное искреннее. И я не могу себя винить: единственный человек, кто вообще мог найти эту тетрадь — мама. Только она рылась в моих вещах. Представляю ее лицо, если бы она это прочла. Я люблю Роберта Паттинсона, Тома Харди и ЕГО… ЕГО — это не аббревиатура. ЕГО — это его. Билла Скарсгорда. Ему должно быть лестно, что его упомянули в такой компании, да еще и крупными буквами. Это моя история… Тогда я гордилась этой пафосной строчкой. Сейчас улыбаюсь. Фраза принадлежит кому-то из сериала «Дневники вампира», если я правильно помню. Переворачиваю лист. Наверное, он нянчил меня, когда я была совсем маленькой… Не хочу об этом думать. Разве мог он тогда в меня влюбиться? Он бывал у нас дома чаще, чем его братья или Эйя, потому что дружил с Адамом. Но мне казалось, что из-за меня. Конечно. Тогда весь мир крутился вокруг меня. Адам у родителей вроде бы получился без проблем, а я поздний ребенок, долгожданный и выстраданный. Четырнадцать лет разницы между мной и Адамом говорят о многом. Маме было сорок два, когда она наконец забеременела мной, и всем было ясно, что после нескольких курсов лечения, рек слез и неудавшихся ЭКО — я точно последний ребенок. Меня обожали и баловали сразу две семьи. Я росла маленьким монстром. Не помню, когда я увидела его в первый раз. Но помню, как заставляла маму наряжать меня в красивые платья, когда он приходил. Ой нет. Отпихиваю тетрадь, встаю и открываю окно, надеясь, что уличный воздух охладит пылающее лицо. Дичайший испанский стыд. Девочка, которая написала это — точно не я. Воспоминания вроде мои, но она — не я. Я не могла быть настолько наивной. Настолько глупой. Так стыдно… Поднимаю тетрадь и хожу с ней по комнате. Он всегда защищал меня, если Адам говорил маме, что я им мешаю. А мне хотелось, чтобы Билл видел, какая я красивая… Даже если я просто сидела рядом и смотрела, как они играли в компьютер. Тут я конечно приукрасила. Я никогда не сидела рядом, если кто-то во что-то играл. Трудно такое даже представить. Нет, я требовала к себе внимания, вопила, топотала ногами и постоянно ревела, если Билл отвлекался на Адама. Я даже прогоняла Адама из его комнаты. Они оба должны были развлекать только меня. По брату я ползала и карабкалась, как по скалодрому — к счастью, он уже был взрослый и почему-то позволял мне это. Он любит меня. Хотя должен был возненавидеть детей вообще. С Биллом же все обстояло чуть иначе. С ним я была принцессой. Скромно сидела у него на руках, перебирая складки своего платья. Жеманно улыбалась во все четыре зуба и смотрела в пол, когда он пытался меня рассмешить — мне казалось, что он со мной флиртует. Однажды я по секрету рассказала маме, что мы с Биллом поженимся. Мама пообещала, что никому не скажет, и тут же побежала звонить Мю. Я слышала, как она смеялась и хрипела: «Представляешь, что моя сейчас выдала?». О Боже. Швыряю тетрадь в коробку, захлопываю и срочно заталкиваю обратно под кровать. Дергаюсь от ужаса. Иду мыть руки. Я больше не притронусь к этой коробке, пока мне не исполнится девяносто семь. Или даже девяносто восемь.