Мне б любви глоточек

— Юноша, не вставайте. Когда Рокэ вернулся в особняк, уже успело стемнеть. В этом году осень вообще говоря нагрянула в столицу по-военному резко, ночными морозами опаляя окрашенную в золото и яркую медь листву и оставляя после себя лишь пожухлые воспоминания о былом великолепии. Дом встречал его тёплым светом свечей, суетливым шумом кэналлийской прислуги, запахами стряпни, доносящимися с кухни, — и Ричардом, во весь свой рост растянувшимся посреди хозяйской кровати. — А мы вас уже и не ждали, — произнёс тот, кивая на дверь и как бы объясняя доносящийся из-за неё шум и крики Кончиты. — Прошёл слух, что вы останетесь ужинать при дворце, и Хуан уже думал отправить туда мальчишку из конюшни, чтобы чего-то разузнать. — Отчего же не вас? Разве не пристало оруженосцу следовать за своим господином ко двору? — Рокэ хотел сказать что-то другое, но проклятый язык, приученный к сарказму и натренированный тысячей идиотов, окружавших его день ото дня, ударил на рефлексе, разя с опережением. Вместо ответа Ричард сперва пожал плечами, легко и бесшабашно, привычный к его уколам и понимающий, когда они действительно предназначались ему. Но всё же улыбка вышла кривой, касаясь лишь уголка рта, а меж бровей пробралась суровая складка: мол, ну зачем ты снова? Рокэ как никогда в жизни захотелось покаяться. — Впрочем, так лучше. — Чтобы сгладить резкость, он сел на постель совсем близко и протянул руку, разглаживая пушистую нахмуренную бровь. Обрадованный, что его не выгоняют из кровати и не отправляют на мороз, Ричард сразу простил его и принял ласку. Он лежал на его постели, закинув руки за голову, и его окружали вещи самого Рокэ: бумаги в кожаной папке, халат морисского шёлка, брошенный им с утра, да так и забытый в изножье кровати, поднос с кольцами и украшениями на изящном прикроватном столике — перемешанные с незнамо как тут оказавшимися вещами самого Ричарда: парой книг, сбежавших из библиотеки с первого этажа, недопитой кружкой шадди и половиной карамельного яблока. От того как естественно он вписался в пространство, исконно принадлежащее самому Рокэ, и выглядел при этом абсолютно безмятежным, у Рокэ остро сжалось что-то под рёбрами, чуть левее солнечного сплетения. Нервы, наверное, рассеянно подумал он, или нехватка алкоголя в крови в такой студёный вечер. На Ричарде была простая домашняя сорочка и мягкие штаны, и Рокэ внезапно решил, что ему нравится видеть мальчишку таким: расслабленным и уютным, уже чуть сонным и разморенным хорошей жизнью и теплом горящего в спальне камина. Он хотел как-то выразить своё удовольствие от этого наблюдения, но не доверяя своему ядовитому языку, положился на жесты: тыльной стороной ладони провёл по круглой щеке, погладил пальцами в перстнях под подбородком, как котёнка. Ричард рванул было навстречу, как всегда полный бьющего через край жизненного энтузиазма, но Рокэ остановил его, прижав ладонь поверх шнуровки на рубашке, туда, где ходил выпирающий кадык, билась жилка пульса и поднялась от резкого вздоха мальчишеская грудь. — Стой, останься так, — попросил-приказал он, и Ричард в кои-то веки сделал так, как ему велели, не задавая лишних вопросов. На вкус его пульс оказался чуть солоноватым от пота и сна и одновременно сладким — как карамельные яблоки, жаркое солнце и мягкие звуки музыки родного Алвасете. В ответ на поцелуи Ричард потянулся к Рокэ ещё раз, так что тому пришлось схватить его за руки, жёстче, чем он хотел, но рассчитать силу, когда дело касалось Ричарда Окделла, отчего-то всегда было для Рокэ непосильной задачей. Он сцепил их пальцы вместе, ладонь к ладони, и завёл его запястья наверх, прижимая их к постели над Ричардовой головой. Они так и замерли, глядя друг на друга — недолго, хватило нескольких десятков мгновений. Ричард изначально был достойным для него противником, хоть и сам не всегда понимал этого, и Рокэ видел, как изменяется он под его взглядом: как учащается его пульс, краснеют щеки, призывно раскрываются губы, когда он выдохнул, опалив своим дыханием самого Рокэ — так близко они находились. В этот раз Рокэ снова победил, и Ричард уступил своему монсеньору. Целовать его было любимой частью дня Рокэ — здесь, в уюте их спальни этот факт можно было признать хотя бы перед самим собой — редкий проблеск честности, который весьма улучшил Рокэ жизнь. Ричард был живой, живее всех дворцовых кукол, интриганок и интриганов, и Рокэ наслаждался этой его чистотой и искренностью, слизывая их с его кожи, сцеловывая с изгиба шеи и чувствительных ключиц, дыша ими, вцепившись зубами в сильную мышцу над ключицей и прижимаясь носом к местечку за ухом. Ричард отвечал на его жар мгновенно, прогибаясь под его руками, бойкий и свободный в выражении своего удовольствия. Шнуровка рубашки сдалась сразу, а когда Рокэ насытился его шеей и стал готов к большему — так же легко соскользнула с тела Ричарда и прочая одежда. В первое мгновение он зажался, смущённый наготой, но Рокэ крепко держал его в ладонях и не позволил усомниться в том, с каким трепетом он боготворит его сейчас. Грубо и ласково, жарко, медленно, невыносимо, Рокэ вылизывал его соски, сжимал в пальцах нежную плоть, проводил пальцем туда-сюда, вдавливая и сминая до чувствительных криков и сорванного дыхания. Ричард дёргался и звал его по имени, но просить о пощаде не спешил, растягивая удовольствие. Действительно достойный противник. В третий раз он опустил заведённые наверх руки вниз, когда Рокэ наконец-то дошёл в своих ласках до его члена. Взвыл на одной ноте, закрывая лицо ладонями, но развёл ноги лишь шире, приглашая Рокэ к пиру. Рокэ пробежался кончиками пальцев по стволу, пробуя нежную влажную кожу на вкус, как музыкант новый инструмент. Размазав каплю смазки по головке, сжал возбуждённую плоть в кольцо пальцев и провёл ими вниз до основания, схватил яйца в горсть, а потом вернулся наверх, проводя тремя пальцами по нежной распалённой коже, любуясь контрастом своей руки — крупной, увешанной массивными перстнями и полной мозолей от шпаги — против молочно-белого меж Ричардовых бёдер. Судя по его сбитому дыханию, в этой их схватке Ричард умирал, но мужественно терпел и позволял любить себя сколько угодно. Завороженный его реакциями, Рокэ увлёкся, напрочь забыв о времени. Он мог бы играться так часами, казалось, и прошло с полчаса минимум, как они начали свою забаву. Весь дом будто затих: замерли голоса слуг за дверью, замедлилось, будто застряв в янтарной смоле, тиканье каминных часов, смолкла сама ночь за окном. Рокэ волновал лишь Ричард в его руках, а тот отвечал ему взаимностью, полностью растворившись в подаренном ему внимании и удовольствии. Рокэ придвинулся на кровати ближе, удобнее устроившись у Ричарда между ног, и тот развёл прижатые к горящему лицу пальцы веером, опаляя возбуждённым взглядом и демонстрируя блестящие в улыбке зубы и столь любимые Рокэ ямочки на щеках. — Издеваетесь, да? — Вот только не надо делать вид, что вам не нравится тоже. — Рокэ хотел было оскорбиться, но завороженный его улыбкой, почувствовал, как сдают собственные бастионы решимости. Он сжал губы в тонкую линию. — Если вас не устраивает что-то, что я делаю, вы всегда можете… взять дело в свои руки. Где-то посреди этой полушутливой речи, Ричард приподнялся на локтях, наконец-то став невыносимо ближе, и, будто не слушая его, дотронулся-таки до Рокэ, как и хотел с самого начала. Рокэ не зря боялся этого прикосновения, и все тщательно выстроенные барьеры рухнули от первого же касания. Ричард отзеркалил жест, которым Рокэ разоружил его ранее: разгладил пальцем брови, провёл по щеке, и Рокэ повело. Он обнаружил, что слегка поворачивает голову, прижимаясь к теплу Ричарда на своей коже и слепо следуя за его движениями. Ричард перед ним уже не был тем мальчишкой, сколько-то времени назад впервые ступившим на враждебную мостовую Олларии. Он вырос, они оба выросли, изменились вместе, изменили друг друга — и для друг друга. Прежний Ричард бы никогда не лежал вот так, естественно и комфортно, под Рокэ и вместе с Рокэ, разделяя с ним его жизнь, его дни и ночи. Прежний Рокэ бы никогда — никогда — не знал, как приятно бывает не только брать, но и отдавать — любовь, привязанность, страсть и половину себя. Прежний Рокэ бы не знал, что делать и как любить его таким: когда чужая рука уверенно легла на его макушку, нежно погладила по волосам, расправляя выбившиеся из косы пряди, и потянула вниз, ниже, ниже, после чего Ричард снова зашелся в стоне под его губами и толкался в рот, грубо, с силой, но недолго, пока в итоге не выплеснулся, запачкав Рокэ подбородок, простыни и самого себя. Они учились вместе. Так и не выпутав руки из волос Рокэ, Ричард притянул его к себе, как любил больше всего: близко, деля дыхание пополам, и на этот раз они столкнулись на полпути. Рокэ пил его расслабленные стоны, гордый, как только может быть горд любовник, с честью исполнивший своё дело. Ричард же в ответ обжёг его счастьем и нежностью, раскрывая для себя губами и языком, довольный куда более прозаическими вещами: мягкой периной под собой, любимым сердцем под ладонями, горячим ужином, ждущим их на кухне, и будущими вечерами, которое они, конечно, непременно вновь разделят на двоих.