Пока не полетели наушники

      Иногда Арсения перемыкает.       Да, вот такое нехудожественное, шершавое, угрюмо-просторечное слово, подстать тому, как он проявляет себя в эти моменты. Потому что когда он скалится в ответ на любую реплику, оглушает неожиданностью, непривычно тихо огрызаясь, вместо того, чтобы разрезать воздух своим неизменно обезоруживающим смехом, он в последнюю очередь напоминает утончённого высоко чувствующего мир культуры графа. Бесенята, скалящиеся из-под обманчиво-безобидных ресниц, роднят его разве что с кровавой графиней Батори. И то, как он отчаянно сжимает кулаки, сдерживая неясные тёмные порывы, лишь подтверждает - в этой закрытой на все замки мира голове проносятся далеко не комедийные картинки.       Он в тысячный раз швыряет фломастер и гневно заводит руки за голову. Смотрит на всех испепеляюще, и Антон с ужасом в который раз замечает, насколько эти эмоции направлены внутрь, а не на окружающих. Арсений снова прав лишь на толику, и сам ошибся во многих шагах, но не признается в этом и себе - ни в жизнь. Зато всем стоит обезопасить себя от низвергающейся лавины ненависти.       – Бля, да когда вы перестанете быть такими олухами?! – Ярость в голосе Арсения диссонирует с форматом комедийного шоу настолько, что в студии будто падает температура воздуха.       – Олухами, серьёзно? Ты бы лучше выучил учебник по эмоциональной устойчивости, а не словарь Ожегова, – усмехается Серёжа. У него единственного врождённый иммунитет к неадекватности Попова. И если бы не эта устойчивость, Арсений не мог бы ни одного человека назвать другом.       Ситуацию за столом удаётся стабилизировать и придать ей форму пикантности, интересной зрителями, а не полного разъёба. Но когда Арсений понимает, что не знает ответа на последний вопрос, про какого-то графа Тулузского, и все срываются на него, как на специалиста в этой области, он вообще уходит в тихий негатив. Не кричит, а молча сидит и собственный мозг выедает крошечной ложечкой. Всё равно считает, что этот орган ему уже не слишком необходим.       Он еле отсиживает вручение подарка, улыбается сквозь болезненный оскал, и подрывается из-за стола за секунду до того, как им это позволяет съёмочная группа.       Это невежливо и не в его манерах, но сейчас Арсению плевать на собственную репутацию. Ему даже с некоторым мазохизмом приятно осознавать, что о нём подумают плохо – заслужил. Он забегает в комнату, выделенную под гримёрку, с нервозностью копошится в вещах, и вместо попыток успокоиться, только ещё больше себя выводит бесконечными мыслями о том, как можно так глупо подрывать собственную идеальность.       Актёры ещё какое-то время обсуждают игру с гостем, но из-за напряжённости не задерживаются долго. Заходят в гримёрку, начиная классическое подтрунивание над местной графиней, но вместо попытки разрядить обстановку, Арсений выходит из комнаты, цепляя Шастуна. Который, естественно, выходит за ним, чувствуя какую-то глупую ответственность.       Арсений несётся в тупиковый коридор, где прячется в уже знакомой незакрытой технической комнате с потёртым столом, на котором лежит не используемая аппаратура. Антон заходит за ним и встаёт, опираясь бёдрами о стол в некотором жесте превосходства. Арсений смотрит пока ещё почти жалобно, заранее извиняясь и ещё, честно говоря, с лютым обожанием, которое Шастуна вечно подкупает в такие моменты.       – Вот бы ты так все кабинеты психологов в Питере знал, как всякие свободные подсобки, – Шастун пытается отшутиться, поднимая серьёзную тему, которую, понимает, придётся сейчас замять.       Арсений действительно знает все места на каждой студии, где можно посидеть в одиночку, без риска быть быстро найденным. Это тоже что-то извращённо-показушное, потому что если он напрямую скажет всем, что хочет побыть один, и предупредит, куда сваливает, никто ему и слова не скажет, все взрослые люди. Но ему нравится в моменты эмоционального истощения вот так убегать, по-детски прячась в тёмном углу.       – Я сейчас не собираюсь это обсуждать, – твёрдо чеканит Арсений, уже находясь на опасно близком расстоянии от уха Антона.       – Хорошо. Я прекрасно знаю, что ты собираешься. Поэтому у меня условие: если трахнешь меня сейчас, то сегодня же записываешься к психологу, – Антон говорит это уже не так уверенно, как хотелось бы. Арсений тепло дышит ему в чувствительное место между ухом и скулой, прижимает руки к бокам в собственническом жесте, и совершенно точно плюёт на любые условия.       – Если сможешь меня попросить после, то я, может быть, послушаю, – со зловещей интимностью шипит Арсений, прежде чем с резким рывком вовлечь Антона в яростный поцелуй. Не церемонясь, начинает сразу с укуса нижней губы, не разменивается на нежности, без всех этих зализываний следов – через секунду всё перекроет эндорфин, и никто уже не задумается о мимолётной боли.       Антон не теряется, подхватывает напористость, отвечает жадно, пока ещё на равных. Пытается кусать в ответ, сжимать с силой волосы, заявляет о присутствии хоть какой-то своей власти. Чтобы через мгновение, когда губы останутся один на один с кажущимся пустым воздухом, позволить вести беспрекословно, потому что Арсений обманчиво нежно проведёт носом по щеке, выдохнет, проходясь прямо над чувствительной мочкой уха, и припадёт к нежной коже под ней. Он-то знает, как выключить в Антоне разум, заменив его ощущением пробегающих по телу колючих мурашек, куда надавить и как правильно выдохнуть, чтобы запустить каскад затуманивающих мозг реакций. Себя бы так научить отключать, но это уже следующий уровень сложности. А пока можно ловить несдержанные вдохи, читать в зелёных глазах подёрнутое страстью обожание, и скрывать обоих под плотной пеленой близости.       Арсений быстро добивается того особенного состояния Шастуна, в котором он может в податливости соревноваться разве что с дешёвым желе из супермаркета. Потому, когда асреньевские руки, беспорядочно изучающие до этого пространство под толстовкой, опускаются по напряжённому животу к ремню, он уже не желает медлить, зная, как готов его партнёр. Арсений с нежеланием отстраняется, чтобы как можно быстрее сорвать с позволяющего всё Антона кофту, без проблем расстёгивает пряжку, оставив нервозное потряхивание рук себе из получасового прошлого, и с удовольствием ощущает горячую поверхность под брюками. Антон, принимающий в это время мокрые поцелуи на шее, слегка подаётся вперёд, уже начиная сдавать позиции в попытке быть максимально тихим. И совсем поднимает белый флаг, когда Арсений резко, но не теряя грации, не задев ничего в маленьком помещении, опускается на колени. Сам Антон утащил бы за собой пару приборов со стола, а может, и сам стол. Но это, возможно, стало бы причиной остановить неуместный выброс адреналина, а так Арсений не видит ни одной причины, которая помешала бы ему опустить чужое бельё, и окинув мутным взглядом открывшийся вид, приникнуть губами к уже твёрдому члену.       Вообще-то, у Арсения губы трепетно-аккуратные, не пухлые, с ровным очерченным краем. Но сейчас они выглядят так блядушно, что голову сносит бесповоротно. Припухшие после встречи с мужской щетиной, покрасневшие, расслабленные донельзя, мокрые, скользят по напряжённому органу. Он обычно предпочитает не излишне мокрые ласки, потому что такие смотрятся не изысканно, не в его стиле, а донельзя пошло. Поэтому, когда в уголке губ Арсения скапливается капля слюны, наливаясь с каждой секундой всё больше, а затем срывается, стекая по подбородку, оставляя вязкий след, который тут же закрепляется следующей порцией влаги, и тот даже не пытается остановить этот показательный водопад, Антон понимает - у мужчины перед ним от сознания ничего не осталось. Разбилось о твердыню самолюбия и уверенности, и пока осколки не собрались, перед ним кристаллически чистое, грязное желание, облечённое в идеально подходящее для такого тело.       Арсений редко отпускает себя, редко позволяет себе стонать в голос, просить, смотреть из-под ресниц с искренним призывом, дрожать от желания и не поправлять бестолковую вихратую чёлку. Для него постель - очередная сцена, где можно сняться в лучшем для фотосессии ню ракурсе. И вот он сидит на коленях, разведя их, насколько позволяет отличная растяжка и узкие джинсы, прогибается в пояснице не утончённо, а в лучших традициях фильмов для взрослых, упоённо ласкает член, а смотрит выпытывающе, уничтожающе, будто каждым движением заставляет давать себе в рот. Не сдерживает постоянно прибывающую в рот словно голодную влагу, размазывает её по щекам горячим органом, ластится с какой-то остервенелой просьбой. Обхватывает губами, не стесняется собственных причмокивающих звуков и в сумасшедшем наслаждении мычит, резко и отточено насаживаясь. Антона коротит от непривычной вибрации, которую создают связки, он вообще уже не пытается делать хоть что-то, кроме попыток не подогнуть колени от предстающей перед ним картины. Ему кажется, будто он здесь лишний, и хотел бы выйти из комнаты, оставив Арса здесь наедине со своим принимающим ласки членом. Ему до сих пор неловко и неуютно общаться с неприкрытыми демонами Арсения.       Но только тот переключает внимание на другую не менее пикантную часть тела. Антон, загипнотизированный откровенным видом, не осознаёт, как руки сильно надавливают на бёдра, настаивая на том, чтобы развернуться. О том, что теперь Антон безвольно размещён спиной перед лицом Арсения, он понимает только тогда, когда взгляд выцепляет гладкую поверхность стены напротив, а не блядское шоу. Чувствует, как боксёры неаккуратно стягиваются вниз, проезжая по бёдрам с лёгким жжением, но, впрочем, и у этого ощущения нет ни малейшего шанса отрезвить рассудок. Тем более, когда горячие от активных действий губы мажут по ягодицам, пальцы твёрдо касаются кожи, требовательно раздвигают, и влажные прикосновения смещаются к самым чувствительным местам, а потом возвращаются обратно.       Антон неожиданно для себя краснеет, опираясь на высокий стол перед собой. Он почти возмущённо вздыхает, и возмущение это какое-то сложное, непонятно с чем связанное. Как будто невозможно уже мириться со своим бессилием перед этим яростным ураганом. Как будто его самого тычут лицом в чужие ягодицы. Антон часто снизу, и он никогда не пренебрегает гигиеническими процедурами, даже если сексуальной активности не планируется. С таким партнёром линия фронта всегда окрашена заревом зарождающейся схватки, и опрометчиво было бы не ходить во всеоружии. Но Арсений не знает об этом наверняка, он ни о чём не спрашивает, это даже не акт доверия. Ему просто наплевать настолько, что страшно становится, какие ещё финты может выдать его неограниченное ничем желание.       Антон не рискует выстраивать преграды на пути между подсознанием Арсения и его проявлениями в сексуальных практиках. Точно не сейчас, когда он с рычанием прикусывает мягкую кожу, цепляется зубами в нескольких местах, сминает ладонями ягодицы, рисует своей несдержанностью красные следы, о которые тут же потирается щекой. Это совершенно спутывает сознание, сумасшедшее непривычное чередование прикосновений и текстур: распалённость губ, требовательность зубов, властность пальцев, колкость небритости, прохлада самого кончика носа. Арсений вдыхает жадно, ловит запах нежной кожи, впечатывает в себя, крадёт ставшие драгоценными молекулы. И насладившись вдоволь мягкой поверхностью, припадает губами к горячей промежности. Касается сразу мокро, уверенно, обескураживающе. Лижет широко и длинно, начиная движения от шеи, не думает об аккуратности, царапает щетиной на подбородке самые нежные участки, а затем затмевает жжение влажностью языка. Антона потряхивает, напряжение такое невыносимое, что в глазах звёздочки, а мышцы совершенно не слушаются.       Он пытается уложить в голове тот факт, что Арсений трётся своим лицом о его зад, и всё ещё остаётся ведущим в процессе. Не контролирует Антона, нет, - обескураживает, выталкивает прочь остатки рассудка, вбрасывает в голову вакуум, не оставляет возможности не подчиниться. И берёт. Берёт то, что сам хочет. Вкус, запах, стоны, вбирает в себя его дрожь, наполняется, чтобы не осталось места на свои переживания.       Сперва Антон боялся такого Арсения. Не понимал, терял себя в этом напоре. Потом пытался обуздать, подыграть, подкопать более приемлемое русло. Сейчас почти сдался. Оставил себя на растерзание стихии, бросил всё самое дорогое, разрешил забрать. Потому что голодный взгляд Арсения не обмануть, не скрыть от него что-то потаённое. Либо добровольно отдаёшь всё, чтобы хоть у кого-то это осталось в целости, либо потом собираешь каждую частичку по осколкам, царапая кожу до шрамов. А Антон уже знает - если отдаст сейчас всё до каждого вдоха, то Арсений, как чёртова система зеркал, отразит, преумножит, соберёт в до боли концентрированное наслаждение и отдаст обратно таким напалмом, что на ногах не устоять.       Арсений упивается своим желанием обладать здесь и сейчас. И торжествует, когда Антон под ним захлёбывается в рваных вдохах, не позволяя себе вообще ничего, кроме как отдавать. Раздвигает слабеющие ноги шире, неумело выгибается, и даже не смеет просить. Подставляется под чужое желание, оставляя своё где-то далеко за пределами их взаимодействия. Он может отрезвить, воззвать к сознанию, остановить. И добровольно не делает этого, понятия не имея, куда может увести такая щедрость.       Арсений между его ног, вылизывает промежность, дотягивается до мошонки, чередует нежность со страстной грубостью, плавится от собственной оголтелой помешанности, и наслаждается так сильно, что вот-вот потерял бы сознание, если бы оно ещё осталось. Он возбуждён уже болезненно, но не торопится. Это какая-то особая форма коммуникации, не секс в обычном смысле. Это не про разрядку, не про желание обладать человеком, не про удовольствие даже. Это какой-то утробный крик о невозможности существования с самим собой, попытка избавиться от всеразрушающей энергии. Звуковая волна от взрывающегося внутри эго.       Антон пока не научился заземлять Арсения каким-то приемлемым способом. Он может только подставиться громоотводом в надежде хотя бы не срезонировать, чтобы не увеличить взрывную волну. Быть податливым и принимающим, быть настолько для него, чтобы ничего в этот момент для себя не оставлять. А Арсений жадный до одурения, он забирает всё.       Сцеловывает рельеф спины, дополняя в голове уже сложившуюся карту тела. Руками собирает узкие бока, каждое ребро всчитывает в себя, забирает даже воздух, безопасно, но хватко сжав ладонь чуть выше кадыка. Крадёт языком вкус пота с плечей, и все звуки уничтожает, заставляя слушать только своё рычащее дыхание над ухом. Антон уже не может, его просто нет, он весь у Арсения, он так сильно себя отпустил, что даже не задумается искать. Когда пальцы на шее расслабляются, вдохи начинают пьянить так, что лучше бы остаться без них. Дышать сложно, воздух льётся густым раскалённым стеклом по горлу. Всё настолько чувствительное, что больно об одной мысли о движении воздуха.       Он особо и не ощущает уже оказавшиеся внутри пальцы, не пытается упомянуть о смазке, хотя и не стал бы, потому что услышал бы хлюпающие звуки слюны, если бы прислушался. Арсений только сейчас начинает действовать нетерпеливо, потому что прижимается пахом к раскалённому телу, и физиология набатом гремит в голове о необходимости разрядки. Антон счастлив, что не видит ошалелый взгляд за спиной, боится не выдержать затягивающей поволоки не то страсти, не то безумия. Руки с тела пропадают ненадолго, чтобы разобраться с грубой тканью собственной джинсы, заменить её на ещё более обжигающую влажную кожу. Будто паяльник приложили, почти хочется вскрикнуть, но где бы взять на это силы.       Смазка всё же появляется, потому что Арсений не изверг, и позаботился об этом. Дальше всё происходит быстро, но одновременно с этим непозволительно тягуче. Изнутри распирает, и тело благодарно потряхивает в бьющемся удовольствии. Арсений открыто рычит в шею, распускает этим мурашки, похожие на лихорадочный озноб. Ощущения становятся неделимыми, окутывают в колящийся кокон, вынуждают стонать громко, протяжно. Антон платит Арсению этими звуками, сам не зная, за что. Может, за возможность принимать безумные по силе толчки; может, за пылкость рта за ухом; может, за то, что не разорвало ещё спёртой энергией.       Арсений вбивается методично, сам себя не чувствует, только гремящее единство общего безумия. Не хочет себя отпускать, хочет продлить этот акт пытки себя и партнёра, руки не контролирует, прижимает и сжимает больно, но одурманивающе. Специально не опускает руку на пульсирующее горячее внизу, но чувствует этот жар чуть ли не у ключиц. Нагибает бессильное тело, опрокидывая на стол, находит правильный до идеального угол, врывается, выбивает судороги. Ничего уже не видит, не слышит, как и Антон, только чувствует. Чувствует, как остро необходимо дожать, чтобы самому утонуть в неадекватной власти.       Арсений подводит Антона к грани. Держит у обрыва, закрывая глаза и мягко просит сделать шаг вперёд. А на самом деле вслепую проходится пальцами по пояснице, зная наизусть, где надо и как. Тянет какое-то неуместное и гортанное “мой”, и в последнем звуке так впечатывается, что Антон не выдерживает. Сжимается до боли для обоих, трясётся крупной дрожью и всхлипывает откуда-то из-под густого пространства. Оргазм болезненный, терпкий до сведённых скул, насильно подаренный даже без прикосновений к члену. Такой, которого заслуживает только Арсений.       И от которого сам Арсений срывается в ту же пропасть, изливается, натурально задыхается в своих движениях, хрипит и зажмуривается до вспышек перед глазами.       В ушах звенит, дыхание не спешит возвращаться к нормальному ритму, мышцы ощущаются пассивным грузом, а в голове тихо-тихо. Успокаивающе. Антон знает, что Арсению сейчас заполняюще-пусто внутри, и им обоим от этого хорошо.       – Я для приличия напомню об условиях, и только попробуй потом съехать с разговора. Я уже оттраханный, этим не отвлечёшь, – сипит из-под Арсения Антон, растрачивая на это последние силы.       В самом деле, даже если в этом и есть что-то нездоровое, это пока никого не убило. Зато Арсений сможет выйти на диалог гораздо быстрее, уже этим вечером, не мучая себя сутками. Вскроет в себе залежи невозможной нежности, как бывает всегда после таких эпизодов, и отогреет в ней не только Шастуна, но и отогреется сам. Настолько, что в следующем эпизоде Громкого вопроса придётся подключить все навыки актёрской игры, чтобы не устроить сахарное шоу, а поддать любимого всеми дьявольского огонька.