— К сожалению, люблю.

Во дворе, освещаемом ярким, но совсем не греющим осенним солнцем, слишком неожиданно для жителей выпал снег. Макушки обсыпанных за ночь сосен и елей едва заметно покачивались от легких дуновений прохладного ветерка; пение зимующих в родных краях птиц разносилось по всей округе, прерывая утреннюю деревенскую тишину. Особняк семейства Рагнвиндр находился в отдаленной от города местности, чем-то напоминающей скромное поселение: людей здесь обитало совсем немного, да и зимой тут практически никого не оставалось — многие перебирались в город, поближе к теплу и цивилизации. Но дом, что оставил состоятельный Крепус сыну в наследство, был снабжен всем, что может пригодиться как в борьбе против лютого мороза, так и в попытках выжить при глобальном потеплении. Да и само по себе местечко просто прелесть. Для того, кто хочет абстрагироваться от общества и насладиться тишиной — в самый раз. Но Тарталья не был бы Тартальей, если бы в голову ему не пришло нарушить эту идиллию с утра пораньше. Ведь выпал первый снег! Удивительно, что за ночь его навалило так много, да на вид он очень даже мягок и пушист. Уже как два с половиной месяца ему приходилось терпеть ненавистную осеннюю сырость и уныние, глядя на голые ветви и шаркая листвой подошвой от промокших ботинок. Это ли не повод ловить момент долгожданных первых признаков зимы, пока к вечеру оно все не растаяло, превращаясь в нескончаемые грязевые потоки? Именно по этой причине рыжий юноша, только выйдя за пределы крыльца, беспардонно плюхнулся животом вниз, краями дутой куртки, плотно окутанными в варежки ладонями и порозовевшими от легкого морозного покалывания щеками ощущая под собой толстый слой мягкого первого снега. Чайльд не смог удержаться и восторженно, словно маленький мальчишка, принялся водить руками и ногами в разные стороны, немного не в той позиции вырисовывая корявого, но безумно милого ангелочка. Настроение зашкаливало — вот оно, то самое, долгожданное! Совсем скоро люди начнут метаться по магазинам в поисках искусственных елей, дети в школах приступят к подготовке новогоднего мероприятия, в интернете станут вновь шутить про неизменность президентского поздравления, а любовь всей его жизни каждый вечер до — и даже после! — заветного праздника будет делать ему самый вкусный горячий шоколад. Хоть любовь всей его жизни и стоит сейчас у входной двери, недовольствуясь тем, что Аякс оделся наспех (только варежки тому надеть да поплотнее куртку застегнуть и успел!), через пару мгновений и он улыбнется до ушей, прыгая прямо рядом с ним. Кэйа не меньше своего любимого дурашки ждал первый снег, вместе с тем немного волнуясь, хоть это и не первый их Новый Год вместе. Они вчетвером — он, Аякс, новоиспеченный хахаль братца и сам братец — завели привычку на выходных перед и после праздника ездить к последнему в пустующий до того момента загородный дом, дабы удержать в себе новогоднее настроение и мысленно настроиться на предстоящее торжество. Альберих в очередной раз сильно волновался, как бы ему не оплошать перед его любимым и любимым Дилюка (потому что самого Дилюка не жалко), ведь произойти могло буквально что угодно! Но все сомнения отступали и уходили на второй план, когда вечером, сидя у камина с книгой, он чувствовал у себя на коленях рыжую макушку, а после осыпал веснушчатое личико ласковыми поцелуями. Чайльд в долгу не оставался: нежно гладил смуглые мозолистые пальцы, прикладывал тыльную сторону ладоней синеволосого к своим теплым губам и, будто чувствуя легкую дрожь и волнение возлюбленного, успокаивающе шептал: «Все будет хорошо, я рядом». И Кэйа верит. Кэйа большего и не требует, мгновенно выравнивая дыхание и позволяя ласкам Тартальи окончательно растопить его и без того влюбленно бьющееся сердце. Кэйа не требует, но его возлюбленный все равно делает это: отдает ему всего себя, всю свою безграничную любовь и нежность, которую только может дать. Поэтому когда его любовь падает рядом с ним на снег, разделяя с ним те самые восторг и счастье и озаряя его своей мягкой — даже мягче, чем снег — улыбкой, Чайльд чувствует, как щеки его розовеют лишь сильнее, а в голове проскальзывает слишком очевидное «Я люблю его». Рядом с Кэйей Аякс осознает, какой же он влюбленный дурак. Рядом с Аяксом Кэйа осознает, что больше жизни любит этого влюбленного дурака. Тарталья думает, что Альберих в своей еще более дутой черной куртке выглядит, как очаровательный пингвиненок, о чем тут же ему сообщает. А тот в свою очередь думает, что ради заливистого смеха этого рыжика готов стать кем угодно. Даже очаровательным пингвиненком в дутой черной куртке. Аякс еще до падения своего молодого человека успел ловко перевернуться на спину, поэтому сейчас ему ничто не мешало тянуться к нему, дабы загребсти и спрятать в медвежьих объятиях. Как ни крути, а Чайльд всегда был тактильным человеком: кажется, что была бы возможность, Кэйю он зацеловывал бы каждую секунду: ни один день не обходился без долгих обжиманий в их общей постели, ленивых утренних и вечерних страстных поцелуев; если кто-то из них готовил, то второй обязательно цеплялся сзади, зарываясь в копну излюбленных волос и всем телом прижимаясь к любимому. Их отношения можно охарактеризовать как один сплошной тактильный контакт. Кому-то тяжело, нужна поддержка — в первую очередь крепкие объятия, дарящие чувство защищенности; ласковый чмок в лоб и успокаивающие поглаживания по голове, и только после вопросы о чужом состоянии. Совместное времяпровождение — обязательные поцелуи в макушки, щеки, нос, губы; всяческие касания в уместные — и не очень — моменты. Чайльд без ума от того, как его парень касается его загривка, щек, бедер и спины; Кэйа тает от прикосновений к плечам, ногам, ладоням и талии. Каждый за эти несколько лет изучил друг друга так, что теперь понимает без лишних слов. Но, разумеется, так было не всегда. Кэйа привык держать на лице маску кокетства и лживой беззаботности, а людей — на относительном расстоянии. Даже брат, коим синеволосый дорожил больше всех остальных, оставался в неведении, когда дело доходило до его истинных чувств и эмоций. Не тех, что он демонстрировал людям, прячась за плещущей ядом и обворожительностью улыбкой, но тех, что были запрятаны глубоко внутри, растоптаны и подавлены их обладателем. Аякс любил говорить. За длительными беседами ни о чем он так же, как и Альберих, топтал свое естество страдающего мальчишки, что хотел утешения, а получал в ответ лишь взгляды, полные презрения и непонимания. Со временем он все больше понимал, что плевать хотели люди на него настоящего, ведь у каждого есть свои проблемы и переживания, гложущие их пропитанные эгоизмом души — зачем им напрягаться и искать слова поддержки для чужого человека? Их встреча, как и отношения, завязанные на чистом любопытстве — с одной стороны, желании забыть удушающую боль в груди — с другой, вначале не были похожи на те, что можно увидеть сейчас. Эти двое были предельно осторожны: все еще прячась за масками улыбчивых флиртующих кокеток, они превращали совместную жизнь в некое подобие игры. Прошлое каждого из их «союза» было сокрыто от другого плотной каменной стеной, выстроенной годами проживания в социуме, а поведение ничем не отличалось от взаимодействий с остальными людьми. Но отношения, построенные на лжи — лишь ничего не значащий пустой звук. И Кэйа, и Аякс в полной мере осознали это в тот момент, когда их пара стала больше напоминать двух побитых жизнью котят, жмущихся друг к другу потому, что это единственный способ согреться и остаться в живых. И в итоге… и в итоге эта небольшая шалость привела к тому, что сейчас, годы совместного проживания спустя, Альберих в своей забавной черной куртке лежит на раскрасневшемся Тарталье, пока последний сжимает его в крепких, надежных и таких родных объятиях. — Словами не передать, как я рад, что тогда в кафе случайно вылил чай на твои конспекты, — тихо шепчет Аякс, намекая на их весьма забавную и неожиданную вторую встречу после неловкого знакомства в лифте, из-за которой они стали пересекаться и контактировать друг с другом куда чаще; мокрой от снега варежкой поправляет прилипшие к смуглому лбу пряди любимого. — Душа моя, я писал их три часа и тогда чуть не разбил тебе нос. Не знал, что ты мазохист, — весело посмеивается Кэйа, опаляя потрескавшимися от холода губами и собственным сбившимся дыханием пунцовую щечку рыжика. — Не ври, все ты знал. И вновь они оба нарушают утреннюю тишину звонким смехом; катаются по снегу, заваливаются и закапывают друг друга в сугробы, наслаждаясь обществом своего избранника и все пытаясь понять, чем же в жизни они заслужили такое счастье. И эта некая «бойня» на снегу могла продолжаться еще очень долго, если бы ее не прервал явно недовольный голос Рагнвиндра.

***

Утро встретило студента с огненного цвета волосами неприятным холодком, пробегающим по всему телу и отдающимся табуном мурашек. Еще вчера он притащил из захламленной кладовки старый обогреватель, за которого сразу чуть не пришлось подраться с Кэйей, что удивительно: синеволосый гад всегда был невосприимчив к почти что любым изменениям температуры и очень редко болел, а он, Дилюк, просто тот тип людей, которому всегда жарко — в дополнительном источнике тепла они за все прожитое вместе детство нуждались лишь пару-тройку раз. Впрочем, обогреватель все равно остался у Рагнвиндра, а Альберих в унынии отправился греться под одеяло к Тарталье. Ну что за глупые воркующие голубки? Отвратительно. …так он думал, пока на собственной шкуре не убедился, каково это — хотеть миловаться с человеком сто часов в сутки. И совсем не важно, что их всего двадцать четыре: в сопливых любовных романах, которые время от времени почитывает старший братец у камина (Дилюк не проверял!), обычно пишут, что любовь творит с миром и людьми что-то за гранью понимания последних. И сейчас, стоя на кухне и переливая кофе в красную кружку с изображением улыбчивого смайлика, Рагнвиндр не задумывается, почему все еще не утилизировал столь нелепую вещицу — потому что совсем скоро проснется Чжун Ли, возьмет точно такую же кружку с точно таким же смайликом, только желтого цвета, своими завораживающими длинными пальцами заварит ароматный зеленый чай и одарит красноволосого настолько трепетной и чувственной улыбкой, что все смешки и издевки «союза юмористов» — как их неиронично он и называет — вмиг ею окупятся. Дилюк задумывается, пребывая в чем-то вроде прострации, а потому не улавливает тот момент, когда к его оголившемуся участку шеи припадают теплые родные губы; тело мелко вздрагивает, а брюнет, что сонный так очарователен и мил, отстраняется только для того, чтобы со спины аккуратно приобнять своего младшего за талию и зарыться носом в пыщущие ярким пламенем волосы — мягкие и донельзя пушистые. Прямо как выпавший сегодня снег, окрашенный природой соком спелых ягод, упорно прорастающих сквозь сугробы. Тянущиеся к свету и свет находящие. — Одевайся, пожалуйста, теплее, — бархатный шепот вызвал новые мурашки, резво пробежавшие по позвоночнику и шее, что так настойчиво открывает сползающая набок безразмерная футболка. Дилюк, признаться, готов был хоть в этот же момент укутаться в три шубы и нацепить пять шапок, лишь бы вновь и вновь видеть эти наполненные искренним волнением и заботой янтарные глаза. Студент видел в его глазах весь мир, а их обладатель, ни секунды не сомневаясь, готов был этот мир ему полностью подарить. Рагнвиндр, помедлив какое-то время, все же отставил кружку с горячим напитком и осторожно положил ладони поверх чужих, что мирно покоились у него на талии. Ему все еще сложно было принимать заботу от кого-то, кроме «безмозглого одноглазого придурка», но каждый день прикосновений с его стороны становилось больше, объятия — крепче, а чувство защищенности в родных крепких руках дарило спокойствие в разы сильнее, чем в начале их отношений. Дилюк сам до конца не понимал, как смог так быстро доверить кому-то себя, свое тело и сердце, но Чжун Ли… Руки Чжун Ли чертовски холодные. Каждое соприкосновение их с пышущей жаром бледной кожей Рагнвиндра отдается приятными мурашками по телам сразу обоих, но со временем они привыкают к таким особенностям друг друга: в конце концов, Дилюк может и будет согревать своего старшего во время морозных зимних вечеров, а тот, в свою очередь, с умиротворенной улыбкой остудит пыл любимого в жаркие летние деньки. Они найдут способ превратить недостатки в достоинства и полюбят своего партнера со всеми изъянами, даже если изъяны эти — всего лишь невольный вымысел склонной к самокритике ранимой души. Брюнет покрепче прижимает к себе Рагнвиндра, несмотря на собственное морозное покалывание по всему телу намереваясь его согреть: ему прекрасно известны особенности тела любимого мужчины, но даже так — разве не может он немного побеспокоиться о его состоянии и предложить помощь? Пусть и безмолвную, понятную лишь этим двоим. — Мне не холодно, ты знаешь, — несколько растерянно сипит не до конца оправившимся от сна голосом младший, подмечая чужие намерения и поглаживая большим пальцем холодные ладони в знак успокоения. — Сегодня ночью ты особенно сильно ко мне прижимался. Я подумал, что ты мог замерзнуть, — шепчет Чжун Ли тому на ухо, оставляя на нежной коже шеи влажные поцелуи и вдыхая дурманящий аромат свежескошенной травы, исходящий от огненных волос. Иронично, не правда ли? Ведь если огонь коснется травы, очень низок шанс того, что последняя не окажется дотла выжженной. — Мне… мне просто так спокойнее, — выдыхает он и поворачивается лицом к своему партнеру. Каждый из них в равной степени ценил разговоры: им всегда нужно было быть уверенными в том, что то, что они делают, не приносит второй половинке дискомфорта. У Чжун Ли был печальный опыт в отношениях, а Дилюк… А Дилюк просто человек, который всю свою недолгую жизнь не подпускал к себе никого, кроме отца и брата, поэтому сейчас понятия не имеет, как должен вести себя в отношениях. Как порадовать? Чем помочь? Не слишком ли холоден? А любит ли? По этой причине они с самого начала попросили друг друга говорить, если что-то сделают не так. Словами через рот решать все проблемы, разногласия и недомолвки — не давать собственному молчанию усугублять положение. Рубить конфликты на самом корню. Эта пара говорит. По утрам в обнимку на теплой постели, на прогулке в парке днем, под пледом у камина вечером, ночью — за закрытыми дверьми общей спальни. Говорит тихо, о самых разных мелочах и глупых пустяках. Неважно, о чем они беседуют — им обоим важно лишь слышать голос и понимать, что действия их в полной мере выражают все чувства, что таятся в сердце, когда при одном лишь взгляде на своего человека в голове невольно проскакивает мысль: «Мы встречаемся. Он любит меня». Поэтому они говорят и сейчас. Говорят о том, как пару дней назад резко похолодало, и как ожидаемо было выпадение первого снега; о том, что же им сегодня снилось, и что планируют вместе готовить на обед, ведь другой отчаянной влюбленной парочке желательно и близко к кухне не приближаться — все заляпают в муке и зацелуют друг друга до смерти, пока что-то не загорится от их невнимательности; о том, как они счастливы, и как Дилюк на самом деле рад тому, что брат его искренне кого-то полюбил, и оказался так же искренне любим. На последнюю тему, правда, молвил в основном брюнет, а второй лишь покрывался еле заметным румянцем и что-то смущенно бубнил в свое оправдание. Про кофе Рагнвиндр благополучно забыл. Но только до поры до времени: совсем скоро двое влюбленных наконец смогли расслышать что-то, кроме собственных голосов, когда на улице послышался до боли знакомый звонкий смех Альбериха. Дилюк вздрогнул, а после, подбежав к украшенному природой и морозом кухонному окну, почуял нарастающую злость наравне с явным беспокойством. — У этих идиотов куртки, предназначенные для ранней осени! О здоровье своем совсем не думают? — яростно прошипел красноволосый, за этим сразу же открыл форточку и приказал «безмозглым долбоящерам» немедленно возвращаться в дом. Чжун Ли уже привык к лексикону своего молодого человека, который в полной мере проявляется лишь по отношению к старшему брату и его бойфренду — для остальных он, разумеется, крайне вежливый молодой человек с литературным слогом и строгими манерами. Привык также и к тому, что, вопреки своему холодному и отчужденному образу, последний был крайне заботлив по отношению к близким людям. Их рыжеволосый товарищ, каким-то чудом отделяясь от своей второй половинки, часто стоял посреди своей комнаты и рассматривал себя в зеркало. Все неровности его тела, шрамы, черты лица, «складки» — все это подвергалось жесткой самокритике, возникшей из-за издевательств со стороны сверстников, что продолжались всю его школьную жизнь. В голове кровью вырезанное «Жирный» когда-то заставляло раз за разом морить себя голодом, не вылезать с жестких диет, после каждого приема пищи вызывать рвотный рефлекс и крепко подружиться с таблетками. В подростковом возрасте он заедал постоянный стресс, поэтому действительно был несколько полноват. Но потом, когда сквозь тонкую бледную кожу можно было отчетливо изучать человеческий скелет, заново начать нормально питаться стало непосильной задачей. Тарталья панически боялся того, что если он съест не две, а три картофелины, то вновь резко растолстеет, и его в очередной раз поднимут на смех. Под четким надзором своего возлюбленного Чайльд постепенно начинал увеличивать порции, и есть становилось не так противно: когда еду специально для него кашеварил Кэйа, а во время самого приема пищи постоянно держал его за руку и шептал слова поддержки и искренней веры в него, Аякса, рыжий был на грани того, чтобы разрыдаться. Но иногда бывали дни, когда Альбериха относительно долго не было рядом. Задержка на работе, ночная смена там же; завал по учебе (заочное второе высшее, все-таки), когда он не выходил из комнаты, уткнувшись в многочисленные конспекты и порой сам забывая поесть; прочие мелочи, которым не придал бы особого значения любой другой человек. Но Тарталья не «любой другой» — так Кэйа говорил, когда выцеловывал его веснушчатые щечки и ласково трепал по голове. Для Тартальи все эти мелочи очень даже важны. И раз за разом он снимал рубашку перед зеркалом. Снова обнажал уже более подтянутое тренировками телосложение, проводил пальцами по запекшейся корочке старых ран, что нанес когда-то сам себе, критикующим взглядом подмечал все, что можно использовать, как аргумент против себя. В один из таких моментов в его комнату без стука вошел Дилюк. Из рассказов брата он в общих чертах понимал проблемы потенциального зятя, в свое время искренне ими проникаясь. Тогда Рагнвиндр не опустил взгляд ниже глаз Чайльда, дабы показать, что его совершенно не волнует чужое тело; бархатный голос с кратким «пойдем» раздался в тишине удивительно спокойно, и голубоглазый, не особо осознавая собственных действий, поспешно напялил черную футболку с принтом какой-то рок-группы и поплелся за братом его любимого. Путь их лежал к кухне. Дилюк без лишних слов усадил второго за стол, а сам же принялся разогревать недавно приготовленный им же обед, чувствуя, как витает в воздухе с чужой стороны аура неловкости и некого стыда. Они впервые нормально поговорили. Рагнвиндр тогда сказал старшему много правильных и мотивирующих слов, от которых по долговязому телу до сих пор могут пробежаться мурашки. Их — на первый взгляд — непринужденная беседа была ничуть не хуже искренней заботы со стороны старшего из братьев, и Чайльд, кажется, по гроб жизни будет благодарен им обоим за спасение собственной шкуры. В начале средней школы Кэйа впервые угодил на сеанс к психотерапевту. В начале средней школы Кэйе впервые диагностировали ПТСР. Во время сеанса отец и младший сын пребывали в коридоре со звукоизоляционными стенами дорогой платной клиники: они не могли расслышать, о чем беседовал с врачом горячо полюбившийся ими обоими и принятый в семью как родной Кэйа, но как только дверь отворилась, и Крепус со специалистом отошли чуть подальше от Дилюка, в их сердцах что-то одновременно сжалось. Рагнвиндр младший стоял достаточно далеко от них, но, с рождения обладая хорошим слухом, мог понять, о чем завелся разговор. — Господин Крепус, давайте так. Вы знаете, почему этого мальчика забрали от его прошлого опекуна, и почему у него нет одного глаза? У Дилюка подкосились ноги. — Кэйа рассказывал, что его отчим пообещал купить виноградного сока и бросил его одного на улице, а насчет глаза… Вроде, он в детстве напоролся на что-то острое. Врач недоверчиво нахмурился. — У Кэйи за плечами прогрессирующее самоповреждение, постоянные побои от собственного отчима и от него же сексуальное насилие. Мальчик признался, что тот человек выбил ему глаз острыми краями разбитой бутылки, — тяжелым голосом молвит средних лет мужчина, пролистывая сделанные записи. — Все это отразилось на нем в виде неутешительного диагноза посттравматического стрессового расстройства с редкими паническими атаками. В тот день, по возвращении отца и сыновей домой, Дилюк, оставшись наедине со старшим братом, еще долго пытался допросить его и найти ответы на свои вопросы. — Почему, Кэйа? Почему ты нам врал? Пожалуйста, Кэйа, не нужно мне лгать. Нам. Мы с отцом не осудим тебя ни за что, твое прошлое — это твое прошлое, его уже не изменить. В этом нет твоей вины. Брат, прошу, пообещай мне никогда больше не лгать, хорошо? Альберих сверкнул вымученной улыбкой и поклялся любимому родственнику — не по крови, но по душе — на мизинцах. Не будет. Больше никогда не будет лгать. И не солгал. Только вот смолчал, когда необходима была нужна его поддержка; как последний трус избегал всяческой связи, не отвечал на звонки, игнорировал сообщения. Младший Рагнвиндр пытался достучаться. Донести про ту проклятую аварию, в которой их отцу не посчастливилось сидеть на водительском сидении. Он буквально рыдал ему в текстовых и сообщениях с автоответчиком, умоляя приехать и пережить утрату вместе; держаться рядом и хвататься друг за друга, как за спасительную последнюю соломинку; писал, что не сможет сам организовать похороны, так как пошатнувшаяся психика просто не выдержит навалившейся ответственности и безысходности в одиночку. Но Кэйа не отвечал: Дилюк удалил все до единого сообщения, когда ответа не следовало уже около трех недель. Кэйа был в другом городе, за кучу часов езды от родительского гнезда. Кэйе было абсолютно все равно, а все те попытки дозвониться и дописаться по прошествии нескольких месяцев выглядели, как жалкое самооправдание. …Так Дилюк думал почти два года. А потом… А потом они внезапно пересеклись взглядами в продуктовом магазине их небольшого городка, где семейство Рагнвиндров благополучно вырастало и жило в свое удовольствие. Тогда Альберих с абсолютно поникшим видом и нечитаемым выражением лица вглядывался в коробку виноградного сока и до побеления костяшек ее сжимал, а после к нему присоединился неизвестный виноделу рыжеволосый юноша, осторожно забирая из чужих рук несчастный сок и отставляя его на место. «Душа моя, у тебя завтра день рождения, не нужно корить себя воспоминаниями. Если тебе захочется выговориться, то я заварю твой любимый чай, когда мы придем домой, и внимательно тебя выслушаю. Мне нравится твой голос, и мне важны твои чувства, ты ведь знаешь? К тому же, мы только приехали, у тебя есть время собраться с мыслями и попробовать с ним поговорить. А сейчас давай поищем специи, хорошо? Мы, вроде, собирались готовить на выходных», — своим хорошим слухом отчетливо разобрал он, пока на лицах Альбериха и того шпалы сияли лучезарные улыбки; синеволосый слабо, но так искренне посмеивался, краснел и таял рядом с ним, что невольно и на его губах начинала зарождаться некогда забытая улыбка. И Дилюк дал ему им обоим второй шанс. Признаться честно… лучше бы он этого не делал. Потому что к разговору, на который совершенно внезапно винодела позвал назвавшийся Тартальей юноша, он абсолютно точно не был готов. — Так почему же вы все-таки поссорились? — Чайльд задрал голову вверх, устремляя невеселый взгляд поблекших голубых глаз в усыпанное звездами небо. Кого-кого, а брата своего возлюбленного на простых скитаниях по ночному городу он явно не ожидал. — Он не выходил на связь длительное время, не явился на похороны нашего отца и в целом наплевал и на его память, и на меня, — с тяжестью и неимоверной усталостью промолвил Рагнвиндр, хмуря брови и опуская веки, что сейчас отчетливо кажутся налитыми свинцом. Ночная смена в собственном баре и куча важных документов делают свое дело — домой он возвращается давно за полночь. — Вот как, — кивает рыжеволосый самому себе после долгой угнетающей паузы. — Ты знаешь, почему он так поступил? — Понятия не имею. А ты, значит, проинформирован? — Кэйа мне доверяет. Я доверяю Кэйе. У нас нет причин что-то друг от друга утаивать. Тем более, именно я помогал ему в тот период. — Бога ради, Чайльд, давай поговорим об этом позже. У меня сейчас нет желания беседовать о чем-то столь… утруждающем, — поправляет Дилюк лямку черной сумки на плече и, глубоко вздыхая, потирает переносицу. — Это произошло вновь. Красноволосый моргнул, смахивая наваждение и резко забывая о мучающей мигрени. — Под «этим» ты подразумеваешь?.. — Да. Наконец до него дошло, почему именно Кэйа не выходил на связь. Пока винодел скорбел и с тяжкими чувствами — что с усилием распирали грудь — самостоятельно организовывал похороны, параллельно с этим разбираясь с многочисленными бумагами о наследстве бизнеса, имущества и многих других деталей, его когда-то любимый старший братец пережил еще одно изнасилование и был на грани смерти: с одной стороны мысли и несколько неудавшихся попыток самоубийства, с другой — моральное состояние не позволяло элементарно позаботиться о себе в плане, допустим, приготовления еды. Тогда он, пребывая в другом городе, впервые за несколько дней вышел на улицу в магазин и по счастливой случайности столкнулся в лифте со своим новым соседом, что буквально на днях съехал от родителей и добился желанной свободы. Тарталья поведал, как вел и чувствовал себя Альберих, исходя из слов последнего. Кэйа тогда выглядел… жутковато. Залегшие мешки под глазами и исхудавшее тело сразу бросились в глаза Аяксу, что на тот момент еще понятия не имел, кто стоял в считанных сантиметрах от него в тесном изрисованном лифте. Улыбка на его опухшем от слез лице — сладкая настолько, что от нее невольно сводило скулы — выглядела явно неестественной, а шутки сипловатым голосом навязывали желание не то засмеяться, не то расплакаться. Рыжеволосый не понял, к чему было все это представление, но ехидную манеру речи перенял, загораясь интересом узнать этого синеволосого угасающего красавца поближе. Может, даже подружиться. — Так хорошо подружились, что делите теперь одну кровать. — Эй! Не перебивай! В общем… да. Подружились хорошо. В начале общения, да и самих отношений, были друг для друга личными клоунами, затем — бесплатными психотерапевтами, и только после теми, кто был способен заменить весь мир своей второй половинки. А Рагнвиндр из этого рассказа понял, почему необходимо уметь прощать людей. И приложил все усилия для того, чтобы снова стать частью жизни Альбериха, его любимым младшим братом и самой надежной опорой. Кэйа был безумно счастлив. Настолько, что не сдержался и навзрыд разрыдался прямо перед Дилюком, когда тот уже собирался опуститься на пол для мольбы, увидев ошарашенный, потерянный вид голубых глаз. Заплакали в тот вечер все. И Кэйа, и Дилюк, и даже Аякс, что наблюдал за последствиями семейной драмы в дверном проеме их с Альберихом совместной спальни. Чжун Ли, появившись в жизни двух братьев несколько позже их успешного примирения, был посвящен в детали непосредственно самим Рагнвиндром. Наблюдая за эмоциями, поведением и тем, с какой тяжестью на душе и явно гложущим чувством вины его — на тот момент новоиспеченный — возлюбленный делился этой историей, мужчина осознал, насколько хрупко и добро может быть сердце у с виду хмурого и отстраненного от социума человека. Поэтому Чжун Ли взял на себя обязательство присматривать за чрезмерно переживающей о близких огненной макушкой, если вдруг не останется людей, готовых переживать уже за нее. Утренний свежезаваренный кофе, простые вопросы о самочувствии; родные глаза, что смотрят так нежно и тепло; искусанные мягкие губы, чьи уголки плавно поднимаются вверх — все мелочи, чему любой другой бы не придал столь сильного значения, оставались у мужчины в памяти и грели душу в те моменты, когда необходимо было со своим любимым на какое-то время разойтись по собственным делам. Ведь Дилюк не «любой другой» — так говорил мужчина, укладывая голову сопящего студента себе на плечо и зарываясь пальцами в копну его волос, позволяя себе их размеренно поглаживать. — Познакомились в ритуальном бюро, после похорон Крепуса разговорились, но быстро поставили точку в своем общении; а после совершенно случайно встретились через пару лет в баре Дилюка, опять разговорились и наконец обменялись номерами? Да по вам, уважаемые, можно целый роман писать, — заливаясь чуть пьяным смехом, Альберих чокнулся бокалом игристого вина с молодым человеком своего брата: вечер знакомства Чжун Ли с Кэйей и Аяксом проходил относительно расслабленно. Это успокаивало. — Вот-вот, — активно кивает головой рыжеволосый, вызывая этим донельзя милым жестом улыбку со стороны возлюбленного. — Это однозначно судьба! Шанс того, что вы бы еще хоть раз в жизни встретились и настолько сблизились, крайне невелик. — Почему ты нам раньше не рассказал об этом занимательном человеке? Судя по всему, вы начали встречаться уже после того, как мы с тобой наконец-то примирились. — Мы вместе всего месяц. — Целый месяц! Неужели ты все еще мне не доверяешь? — притворно начал хмуриться Альберих, но потом, почувствовав в свободной руке успокаивающую ладонь Чайльда, вздохнул и мягко улыбнулся брату. — Впрочем, я очень рад за вас обоих. Вы достойны всего самого лучшего, и, — предупреждающий взгляд быстро метнулся к Чжун Ли, — надеюсь, что Дилюк не ошибся, выбрав тебя. Не ошибся. Мужчина не раз уже доказывал свою преданность и искреннюю любовь к человеку с ярко-красными, как и волосы, чарующими глазами, так рано узревшими всю гнилую подноготную взрослой жизни и тяжкий груз ответственности.

***

— Вы там друг другу последние мозги вытрахали, идиоты? Я вам что по поводу курток говорил? «Начнутся холода — только попробуйте в легких куртках по улице рассекать, я вас в одних трусах и майке заставлю в собачьей будке ночевать, раз вам жарко». Вы страх совсем потеряли? Заболеть хотите? А лечить вас кто будет? За вами глаз да глаз нужен, будете своими вечными обжиманиями бациллы друг другу передавать, и нас тоже заразите… Как бы Рагнвиндр не старался привлечь внимание к своей персоне и потребовать двоих непоседливых голубков одуматься, те давно уже его не слушали. Как только их насильно затолкали в дом и заставили вдвоем ютиться завернутыми в теплом пледе, они сразу же абстрагировались от внешних раздражителей и начали всячески скрашивать себе минуты ругани (потому что на большее винодела не хватит — жалость не позволит): Чайльд, укутывая их обоих поплотнее, все жался к источнику тепла и терся щекой о чужую щеку, словно греющийся у батареи кот. Кэйа, подаренные ласки с удовольствием принимая, не оставлял Тарталью без внимания: влажный чмок в нос, в уголок потрескавшихся губ, а после и его любимое — обцеловывание каждой малейшей веснушки его любимого рыжего солнца. Дилюк, осознав всю тщетность попыток донести до слащавой парочки здравый смысл, оставил эту бессмысленную затею и, скрестив руки на груди, просто стал буравить взором этих двоих. Вскоре подоспел и самый старший, что аккуратно нес в своих длинных завораживающих ладонях — Рагнвиндр уже смирился с тем, что это его наиболее выраженный фетиш — две кружки какао и, вручив их замерзшим (ну или не очень) страдальцам, почти сразу же обернулся, наблюдая за поведением любимого. Красноволосый все хмурился и смотрел на возню Альбериха и Аякса: то, как они своей одной на двоих извилиной додумались пить из одной кружки и намеренно соприкоснулись кончиками языков, выставив это за неловкую случайность, заставило винодела и вовсе закатить глаза, поражаясь такой наглой беспечности. — Какая мерзость, — тихим голосом констатировал Дилюк, все больше сводя брови к переносице. — Но ты ведь любишь их, не так ли? — обратился к нему Чжун Ли, сразу раскусив его неискренность и приподняв уголки губ в обворожительной полуулыбке. Младший, после долгой паузы, не смог сдержать обреченности в своем голосе. — К сожалению, люблю.