После прочтения — сжечь

«Прошу тебя, помни, как догму и притчу,

Когда говоришь им о том, что внутри.

Для них мы чуть больше расстройство, чем личность,

Нелепая шутка подлой судьбы»

***

Впервые Туббо нашёл Ранбу, плутавшим по площади Лманбурга. У него был потерянный взгляд, да и одет он был в случайные лохмотья, которые, наверное, нашёл в общих сундуках. Туббо вспомнил, как Томми пару дней назад обсуждал новоприбывшего на сервер. В голове всплывают гневные реплики подростка про странного высокого парня, и он позволяет себе пропустить ухмылку. Парень и правда был странный. И высокий. Очень. Туббо не особо придал этому значение, стоя на балконе, но, спустившись, ему пришлось задрать голову, чтобы посмотреть незнакомцу в глаза. В его разноцветные глаза. — Привет, ты потерялся? — А…? Ой… я просто осматриваюсь… или что-то вроде, — он неловко почесал затылок и отвёл взгляд, словно был пойман за чем-то непристойным. — Ты на земле Лманбурга. Я Туббо, вроде как, президент этого места, — подросток дружелюбно улыбнулся и протянул руку. — Р-Ранбу, — ответил незнакомец, словно до конца не был уверен в правильности произношения собственного имени. Будто он забыл его. Он с удивлением заметил, что мальчик, — такой молодой для такой должности, — стоит на носочках. Выглядело забавно. И вот оно — первое рукопожатие. Ранбу мало что знал о землях сервера. Пусть он и не задавал вопросов, но Туббо легко читал интерес в его глазах. Он рассказал ему историю своего государства, неловко хихикая, когда Ранбу удивлённо сказал: — Тебе же всего 16, а ты уже стал свидетелем истории целого государства. — Возраст не особо имеет значение в этих краях. Ты сам убедишься в этом, когда приживёшься и познакомишься с ребятами. Часто обычный подросток проходит через большее, нежели взрослый мужчина. — Конечно, у подростков духа авантюриста-то побольше будет. — Это да. А про авантюристов… Надо нормально познакомить тебя с Томми, — он хихикнул, вспоминая рассказы своего друга о Ранбу. — Он хороший, правда, ты сам убедишься в этом. Ранбу кивнул. — Твои друзья — мои друзья.

«Пообещай, что никогда меня не забудешь»

***

Хоть Туббо и был подростком, он оставался президентом. Он любил Лманбург, любил с неимоверным трепетом. Он его ценил. — Ты не можешь говорить о Лманбурге, как о своём творении! Это эгоистично! Уилб… — Уилбур умер! Он скинул государство, как своё бремя, на мои плечи, уничтожив полностью всё, что мы выстраивали с самого начала! Уилбур умер, Томми, и тебе никак не изменить это. Прими как факт, что твой старший брат тоже мог совершать ошибки, — последние слова звучали приглушённо, словно в подростке проснулась вина за сказанное. Но на деле — ему было всё равно. Да, Томми был ребёнком. Был, как и Туббо. Но у них не было права оставаться детьми. Они тогда не разговаривали около недели, по правде говоря, у них попросту не было и шанса пересечься: Томми отсиживался у себя или охотился, а Туббо работал. Оглядываясь назад, он понимал, что был слишком резок. Но это не имело уже никакого значения. Ранбу не видел Туббо без мундира. Осознание, что подросток работает от рассвета до заката и вновь до рассвета, вынуждало лишь сжать губы и подарить сочувствующий взгляд. Но мальчик не жаловался. Никогда. И в ответ на сожаление отвечал улыбкой, отмахиваясь. — Если я расслаблюсь, кто присмотрит за государством? Ранбу не видел Туббо без мундира. Никогда. Поэтому, когда к нему, стригущему кусты, подбежал кто-то со спины, и, развернувшись, он увидел своего босого друга в длинных шортах до колена и растянутой застиранной футболке с дурацким принтом, Ранбу застыл на месте с ножницами в руках, пялясь на Туббо. Он выглядел таким простым, таким живым, и это было завораживающе. Туббо поставил пластинку и, со словами «это моя любимая песня!», схватил Ранбу за руки, затягивая в танец. Не заметить, что между этими двумя явно что-то происходит, было сложно. Ранбу научился готовить, — что было сложно с его неспособностью прикасаться к воде, поэтому он просил помощи у Ники, — и часто носил обеды подростку, получая в ответ скромное «спасибо». Туббо не знал, как реагировать на подобное. По правде говоря, Туббо впервые получал тепло, а не разбивающий холод, впервые получал объятия, а не пинок в живот. По вечерам Ранбу насильно вытаскивал Туббо из работы, в которой тот по уши погряз, и они гуляли по ночному Лманбургу. Однажды он принёс подростку букет собранных своими руками цветов, его ладони были исколоты шипами кустов роз, но, увидев, как загорелись глаза мальчика, он подумал, что это точно того стоило. — Хэй, а что это? — Туббо поставил букет в глиняную вазу и рассматривал записку с кривым почерком, привязанную ленточкой к стебельку цветка. — Я подписал букет, — Ранбу поднял голову, непонимающе смотря на друга. — Что это за символы? — подросток ещё раз хмуро взглянул на записку. — Что это за язык? — Оу… язык эндерменов… я… не особо умею писать на обычном, вашем языке, а этот просто знаю, будто с рождения. Мне сложно даётся письмо, — он закрутил в руках простой карандаш, уставившись на фотографию на своих коленях, что откопал у Туббо. Он не был уверен, но, судя по словам подростка, это была фотография с фестиваля, а тот высокий мужчина в коричневом пальто был Уилбуром. — Ты не умеешь писать? Ранбу вздрогнул, когда его приподняли за подбородок, вынуждая смотреть в глаза, а фотографию из его рук вытащили. Он тяжело выдохнул и сдался. — Да. Это было спусковым крючком. Они начали писать друг другу письма. Вернее, Ранбу писал, а Туббо читал, сидя в темноте своего дома, лишь изредка что-то отвечая. В первых письмах было много ошибок, и Туббо, отложив первый исписанный лист в сторону, принялся учить Ранбу правильно писать буквы. — Вот это слово означает «друг», так оно пишется, — они сидели на полу в доме Ранбу, исписывая бумагу. — Д-р-у-г. Так? — Да, молодец! — Туббо радовался, словно впервые сумел установить контакт с неизведанной ранее живностью. На бумаге, подчёркнутым трижды, виднелось кривое «ты мой друг». Через пару дней Туббо держал в руках с десяток листов, исписанных словами «любовь» и «дружба», выведенных до идеала. Он улыбался.

«Однажды боль пройдёт и не вернётся»

***

Томми был изгнан. Жалкие три слова, не способные передать и доли эмоций, что испытывал Туббо. Так было нужно. Так было правильно. Он почти вычеркнул его из своей памяти, почти смирился. Но письмо, что принёс Фанди, вынуждало жмуриться до цветных пятен перед глазами. Письмо, подписанное «товарищу президенту». Письмо, что могло быть написано только одним человеком. Ранбу потерянно смотрел на Туббо, что плакал в сгиб собственного локтя. И эти слёзы были единственным, чем тот мог отплатить за содеянное своему старому другу. — Письма могут причинять боль в тысячу раз сильнее, чем простые слова. Ранбу впервые видел, что Туббо сжигает полученное письмо.

«Разучился лаять, научился дрожать от страха,

Родился бродячим щенком, но остался бродячей собакой»

***

Туббо знал, каково это, — гореть заживо. Он не любил рассказывать о том дне, не любил вспоминать ту невыносимую боль, что моментально заполнила всё тело, не любил вспоминать тот оглушающий шум в ушах, тот страх в глазах людей на площади. Он не думал, что это чувство сохранится в его голове, перетекая в сердце. Он должен быть стойким. Он должен быть стальным. Даже если внутри всё рушится, как после землетрясения, даже если хочется вопить, он должен сохранять спокойствие. Никому нет дела до тебя. У всех своя боль.

«Стойкий президент,

Сломанный ребёнок,

Расскажи, каково это — сгорать изнутри?»

***

— Давай сжигать письма после прочтения? Ранбу не знал, что им двигало, когда он предложил это. Картина плачущего подростка слишком сильно отпечаталась в памяти. Он не хотел, чтобы когда-то и его, Ранбу, письма причинили Туббо столько боли. Он согласился.

«Когда ты уйдёшь, все твои слова в этих письмах перестанут иметь ценность, все твои друзья потеряют для меня лицо»

***

Это стало терапией. Ранбу приловчился быстро и аккуратно писать, и слова, кажется, лились из него нескончаемым потоком, чтобы уже через десять минут стать пеплом, развеяться по ветру, исчезнуть. Однажды Туббо ушёл, никому ничего не сказав, а, когда вернулся, упал в объятия Ранбу. Слёзы были чем-то слишком простым, чем-то слишком незначительным для всепоглощающего, уничтожающего изнутри горя. Он рассказал ему об увиденном в Логстедшире в письмах. Они сожгли их вместе.

«Посылай за смертью бога,

Посылай за богом вора.

Как пошлют — останься дома.

Как помянешь — добрым словом»