Пламя

Найди меня, ищи-ищи. Раз зажёг — то потуши.

      

      Его израненное тело возжелало ее всем нутром. Противное чувство желания ощутить нежные исцеляющие прикосновения той, что пала в глазах Верхних. А она смотрит на него каждый раз так, будто бы ей по правде настоящей просто плевать и нет дела до кого-то настолько сломанного, как охотник, что волен убивать и демонов и людей, ведь когда-то его клинок должен вознестись над ней, что истекает кровью и в предсмертном желании просит его остановить ее муки.              Мягкие прикосновения. Нежная кожа. Горячие поцелуи. Душевая комната. Отсутствие воздуха. Ее грудь вздымается так часто, что охотник не может оставить без внимания это действо. Богиня, что пала пред своими собратьями ради людей, сейчас пала пред человеком, что своими грубыми пальцами очерчивал дорожки, по которым скользили его губы. Жадный до всего охотник нежен, словно гнев его унят на веки вечные, а душа исцелена ее заботой, ее голосом.              Ее любовью, что никогда не станет взаимной ради ее же блага.              Благо, девица понимает все и не смеет перечить ему. Ёнэ не возражает, что в жизни его появилась молчаливая спутница, следующая за странником, желающим найти успокоение душе своей и тем, что пали от клинков его. Один для людей, другой для демонов. Так он повторял из раза в раз крепко сжавшей свой посох Сораке, что излечивала глубокие раны на его груди, но не на сердце. Сердце, на котором высечена вся боль, о которой ей лучше не знать никогда вплоть до его смерти.              Охотник не может уснуть без ее. Ищет по ночам хрупкое тело. Притягивает ее в объятия. За своей спиной скрывает покинувшую Эдем. На коленях ее в самый знойный и до жути солнечный день всегда было так спокойно и легко, ведь дева не задавала банально-раздражающих вопросов, от которых сводило скулы и становилось до жути скучно. Нудно.              С Соракой никогда не бывает скучно.                    Сорака просто молчит. Она молчит и наслаждается его присутствием в своей ужасно скучной жизни. Доброта и улыбка по утрам, завтрак, обед, ужин и забота. Она окружала Ёнэ тем, чего он был не достоин по словам самого охотника. И ведь имела совести дева ему перечить, смеяться прямо в лицо и махать отрицательно головой, вынуждая его злиться. Жилки напрягаться. Вены вздуваться.              А был он страшен в гневе.              Настолько страшен, что ее тело познало это разы и разы больше, чем ей было предполагаемо. Она испытывала снова и снова наслаждение от боли. От лёгких постукиваний по бедру до грубых укусов, до вскриков от резких движений, до его руки на хрупкой шеи. Она была фарфоровой куколкой, которой вертели по своему желанию, но учитывали одну простую истину: не для себя, для нее. Он держал в своей голове это и в первую очередь всегда было хорошо ей, ведь она того заслужила.              И она знает об этом. Сорака знает о том, для чего он так старательно скрывает от нее лицо. Почему молчит и не даёт себя касаться. Особенно целовать. Он не любит, когда она целует его после. Ёнэ считал это до жути мерзким и неприятным, а дева лишь желала сказать ему спасибо. Увидеть в его глазах совсем не отвращение от своих желаний. И она настырно целует это лицо, не оставляя возможности противостоять, хоть он и сильнее, хоть он и может ее толкнуть.              Но Ёнэ не толкает Сораку.              Ёнэ прижимает Сораку ближе к себе.              Ее тело такое тёплое. Она такая нежная. Она его Принцесса, а он ее Дракон, что скрывает невинное дитя с глаз зазевавшихся рыцарей. Какое бы зло не снизошло на его хрупкую деву — он будет лежать умирать на коленях ее, но спасет. Не даст умереть. А Сорака не позволит глупому самоотверженному охотнику умереть так рано и оставить ее одну одинешенькую в этом мире до тех пор, пока не придет время расстаться с болью, оставив ещё одну неизлечимую рану. Ещё рубцы. Ещё один огромный шрам от невзаимной любви.              Ее просьба невыполнима и Ёнэ знает, что не сможет её выполнить. Не содержит свои слова, держа клинок людской, занесённый для точного удара в бьющееся сердце лежащей под ним девы. Руки дрожат и вместе с ним катана, что вогнана в землю над головою. Он клонится и целует оледеневшие губы, тут же прижимая холодное тело ближе, желая согреть ее. Приговаривая все, что он успеет.              Только вот он не успеет и она сгорит в пламени, что сама же создала во благо его. Того, что не способен поднять клинок и во благо ее самой сделать то, о чем она так просила.              Все, что он может — причинять ей боль.