misanthrope

      Джисон презирает людей. Больше всех себя.       Не за то, что снова разбил чье-то лицо. Не за то, что нахамил кому-то там, кого якобы должен уважать. Не за то, что послал ко всем чертям родственников, уехав на слелующий же день в другой город, не оставив и записки. Не за то, что оборвал все связи с теми, кого называл друзьями, перед кинув, что все они тупые ублюдки. А за то, что тяжело.       Почему-то тяжело справляться со сраным одиночеством и слишком громкой тишиной. Он, как бы не хотелось признавать, привык жить с этим надоедливым шумом вокруг. Всегда знать, что можно присесть кому-то, кого на дух не переносишь, на уши и таким образом добиться своего, было куда проще.       Подвело терпение, которым Джисон никогда и не отличался, и жгучее отвращение, искривляющее лицо каждое гребаное утро год за годом.       Теперь же просыпаться приходится с жутким недосыпом, недоеданием и черной густой пустотой в грудной клетке.       Проблема решена. Все плохое осталось в прошлом, да и к режиму уже привыкается. А то, что внутри не осталось ничего хорошего — это, думается Джисону, справедливая цена. Ведь за все надо платить.       А вот новые положительные моменты, заполнившие бы глубокие неровные дыры, надо сначала заслужить. Так его учили всю жизнь. Вот и приходилось лыбиться радостно в лица, в которые плюнуть хотелось куда сильнее.       А теперь, теперь ему это не нужно. Да, холодно до пизды по ночам. Да, приходится носиться как угорелому с учебы на работу, с работы — на учебу. Да, люди новые ничем не лучше старых. Но уж им-то он хотя бы ничего не должен. А одиночество он уж как-нибудь переживет. Одиночество — удел сильных? Ладно, таким Джисон и является. С собственной темнотой смириться можно.       По крайней мере так казалось. А пачка сигарет, купленная вместо еды, уж слишком быстро тратится. А тяжелые басы из-за дверей клуба, куда пошел немного развеяться, только отдают давящей болью в висках.       И вот в такие моменты Джисон ненавидит себя сильнее всего. Потому что хочется вернуться. Потому что появляется ощущение, что вытерпеть все оскорбления в свой адрес, попросить прощения со старательно сыгранной виной на лице и продолжить жить как раньше, дергаясь брезгливо от каждого случайного прикосновения к «близким людям», легче.       Джисон знает, что не вернется. Никогда и ни при каких условиях. Слишком упрямый — достаточно выносливый. Но мысли есть мысли. От них никуда не деться. Поэтому и назойливое «Уж лучше удавиться» с каждым разом звучит все серьезнее. Не так сильно, чтобы действительно обращать на это внимание, но как раз так, чтобы пропускать и без того мизерное количество часов на сон.       Джисон понимает, что окончательно свихнулся, только тогда, когда докуривает четвертую подряд сигарету со страдальческим выражением лица под звенящую мысль «Может, кто увидит меня всего такого несчастного и решит поболтать хоть немного». Потому что попахивает бредом, хоть и не так как следующее сразу за «Я мог бы и заплатить».       Но никто так и не интересуется, все ли у него в порядке, отчего глаза начинает немного жечь обидой. Всем как всегда плевать. Поэтому он и ненавидит людей так сильно — от самого обыкновенного разочарования.       Никто никогда не спрашивал у Джисона, как он себя чувствует. А на банальные попытки рассказать самому всегда прилетало «Прекращай уже ныть» или «Да какие у тебя могут быть проблемы?». И он заткнулся. На просьбу записать в музыкальную школу поступил игнор, на «Можно мне пойти на одни курсы?», даже не узнав какие, послышалось «Ты цены видел?». И он выкинул все альбомы и надежды, все тетради и книги, выкинул все, чем отводил душу, лишь бы никогда больше не попадалось на глаза, потому что все это глупости, так ему сказали.       Что же тогда ожидать от незнакомых людей, да?       Джисона никто никогда не любил. Джисон никогда никому не был нужен. И он принял это. Научился держать на лице высокомерную полуулыбку, отвечать на любые нападки с достоинством, смотреть людям в глаза и носить в кармане хоть что-то, что на крайняк можно использовать как оружие. Он потерял к миру всякое доверие.       И видимо не зря. Потому что по пути до жалкой комнаты в общежитии, у него попытались отобрать сумку, в которой едва ли было денег больше, чем на один проезд в метро, но были документы. И так удачно оказавшийся в кармане канцелярский нож, с уверенной угрозой выставленный перед собой, действительно спас от кучи беготни.       Но стоит голове только упасть на холодную подушку, как слезы начинают тихо катиться по щекам. Никаких всхлипов, тяжелых рваных вдохов и выдохов. Совсем бесшумно. Однако какой же ты, Джисон, жалкий. Ты же обещал себе больше никогда не плакать. Не тратить нервы и силы. И ведь держался же, держался почти год. А горячие капли все не останавливаются. Картинка совсем пропала из глаз, и дышать приходится ртом, старательно размеренно.       Утро встречает головной болью и отекшим лицом. Ничего другого никто и не ожидал. Благо хоть выходной. Единственный, раз в две недели.       Джисон презирает людей. Больше всех самого себя.       Не за то, что самонадеянный идиот, каких еще поискать. А за то, что хочет тепла.       А потому шагает неуверенно по найденному в интернете адресу и заранее называет себя придурком.       Кошачье кафе, в которое пришлось переться через весь город встречает не слишком ярким теплым светом, каким-то сладковатым запахом, кучей подушек на полу за перегородкой и…       — Добрый день, рады видеть вас в нашем уютном городке, — и вот этим вот, — Вы здесь первый раз? Меня зовут Минхо, и я тут главный.       Мягкий смешок заставляет только кивнуть головой, осматриваясь по сторонам.       — Ох, ну тогда, я думаю, вам стоит пока взять входной на час, это минимальный, а там как захотите, — щебечет мелодичный голос, — Правил у нас немного: котиков ничем не кормить и не обижать, сами можете брать все, что увидите, в углу, вон там, — легким взмахом руки, — есть кофемашина и электрический чайник, не мусорить и придется разуться. Малышей я сейчас позову, они просто отдыхают в соседней комнате, туда, к слову, входить нельзя.       Джисону приходится опустить голову, чтобы подавить улыбку. Обычно он себе не позволяет так просто что-то брать и чувствовать. Но вы бы видели этого самого Минхо. Ходит немного прыгуче, как какая-нибудь лесная фея, улыбается слишком уж ярко и говорит, ох, говорит так, что сразу понятно — он тут действительно главный. Джисона пробивает на смех, но он не последний кретин и потому держится изо всех сил, пока платит за вход, разувается, проходит за небольшой деревянный заборчик и даже тогда, когда брюнет, по ощущениям немного старше него самого, убегает в ту самую запрещенную комнату со словами «Сладенькие мои, к вам гости!»       Джисон продлевает на час, когда появляется еще несколько посетителей и становится не так тихо. На час, когда находит на полке интересную книгу и упирается спиной в стену для удобства, почесывая серый животик у себя на коленях. На час, когда «Черт, ещё одну главу», а на коленях уже тихо посапывает пушистый клубочек. На час, когда по помещению резко ударяет запах имбирного печенья, а в животе недовольно урчит. Еще на час, сразу после того, как отходит на пятнадцать минут за кормом в ближайший магазин под насмешливую улыбку «кошачьего главаря», как назвала Минхо одна девушка. И на час, когда одно мяукающее чудо запрыгивает на руки, сразу требовательно цепляясь коготками за джинсы и тычась носом в ладони.       У Джисона из головы мысли все вылетели еще в первые двадцать минут. На щеках только появился какой-то румянец и из глаз пропала классическая ожесточенность. Приятно было и от не давящего на глаза света, и от вообще-то детской книги, и от вкусного перекуса с горячими напитками, а уж от двенадцати котов, у каждого из которых здесь есть и свое дело, и личные поклонники хорошо втройне.       — Эй, извини, — шепчет мягкий голос, а на плече чувствуется слабое прикосновение. Джисон дергается немного и открывает глаза, на что на лице нагнувшегося к нему Минхо появляется смеющаяся улыбка, — Ты уснул, а мы закрываемся.       — Ой, я заплачу за время, которое здесь провалялся, — шмыгает носом Джисон и опускает взгляд на улегшихся на нем животных. Три котика. Один рыже-белый лежит на груди, другой, с похожей окраской, но подругому расположенными пятнышками и чуть меньше размером спал рядом, лишь положив голову на предплечье парня, а третий, серо-белый вытянулся на ногах.       — Да ты же все проспал, за что платить? — ухмыляется снисходительно Минхо и тоже переводит взгляд на пушистых питомцев, — Я вообще-то не должен так говорить, — оглядывается заговорчески брюнет, хотя очевидно вокруг никого нет, — Но эти трое — мои любимчики. Суни, Дуни и Дори, — указывая подбородком на каждого, параллельно поглаживая спинку первого, — Ну, давай их с тебя снимем.       В свое жилище Джисон шел, улыбаясь. Когда он вышел на вечерний холод, захотелось зайти обратно и остаться навсегда. Начали лезть в голову мысли Джисона злого и опасливого, но улыбчивое прощание Минхо, дружелюбно машущего рукой и говорящего, что будет очень рад видеть его снова, уносят те за пару секунд. И на всем пути Джисон усиленно гонит их еще на подходе, то смотря на кофту, всю покрытую шерстью, то вспоминая мурчание кошек или вкус фруктового чая.       Следующий же день и частично не отдает прошлыми впечатлениями. Накатывает стандартное разочарование от жизни, покрывающее все вокруг серой пленкой. Приходится собираться и жить как жил уже давно, вне теплых стен, наполненных кошачьими речами и звенящим голосом хозяина животных.       И к пятнице Джисон выдыхается. Как будто бы все силы за эту неделю просто испарились. Он почти что скулит от того, насколько слабым себя ощущает, и без «почти что» ударяет себя по лицу так сильно, как может, потому что знает, что сам и позволяет себе таким быть, потому что сам расслабился и допустил возможность отдыха. Но все равно тянется к градуснику в аптечке на столе и, закусывая до боли щеку изнутри, уже берет в руки телефон, чтобы сообщить начальнику и старосте, мол никуда не придет — заболел. И 36,8 — вообще не помеха, Джисон — хороший актер, уж врачу в поликлинике наплести сможет.       Уже в субботу он не выдерживает и снова едет с самого утра по известному адресу.       Ничего не изменилось, за учетом свитера на Минхо. Сегодня цвет оказался темно-синим. А вот улыбка все та же, и даже становится еще шире, когда Джисон вытаскивает из рюкзака купленные по пути конфеты и жидкий кошачий корм.       — О, прямо настолько у нас понравилось? — смеется хозяин кафе, сверкая темными глазами, — А я о тебе вспоминал несколько раз. Ты ведь даже имени своего не назвал.       Джисон удивленно хмыкает. Видимо сильно растерялся тогда. Обычно свое имя он произносит в первую очередь.       — Я Джисон, — и звучит как-то неправильно. Джисон остался там, на улице, мерзнуть и остервенело топать ногами, сжимая до боли челюсти. Здесь же кто-то точно другой. Этому другому хочется улыбаться в красивое лицо с четкими ровными чертами, вместо того, чтобы недовольно фыркать, этот другой с умилением наклоняется к выбежавшим встречать гостей нескольким котикам, вместо того, чтобы раздраженно стряхивать шерсть, которая никак не хочет отстирываться с вещей.       — Ммм, а можно «Сони»? — тянет, немного насмехаясь, Минхо, — А то ты такой малышонок сейчас, не могу.       Глаза Джисона расширяются прямо пропорционально улыбке главаря кошек, которые застыли на своих местах, будто бы тоже посмеиваясь.       — Что ты имеешь ввиду? — бормочет немпонимающе парень и шмыгает носом.       Минхо только кивает в сторону зеркала на стене. И, когда Джисон себя видит, неловкий смех сам слетает с губ, сразу поддерживаясь переливами голоса старшего.       В отражении стоит парень в тяжелых ботинках, узких джинсах и огромном желтом худи, что в совокупности уже делает его визуально меньше, чем он есть, но все бы ничего, если бы не взъерошенные от ветра русые волосы и не застрявший в них кленовый листок. Зрелище действительно впечатляющее.       И да, сокращение имени самое удачное. Вот кто он, этот другой.       — Да, пожалуй «Сони» мне подходит, — вытаскивает тонкими пальцами лист из волос и кидает тот в мусорное ведро у входа, — Но тогда мне тоже нужно называть тебя как-то иначе, — поворачивается лицом к брюнету парень. А тот смотрит своими улыбчивыми глазами и…       — Улыбайся почаще, Сони, — и тут же отводит взгляд к двери, в которую заходит еще один посетитель, — Доброе утро, Черен.       А Джисон, кивая девушке головой в ответ на ее приветствие всем присутствующим, разувается, отставляет сумку под «Заплатить можно позже» от Минхо и думает, что не помнит даже, как именно они перешли на «ты». Интересно, потому что, начиная разговор с двумя людьми, находящимися здесь с ним, он не чувствует никакого напряжения, будто в этом маленьком кафе с котиками совсем другая реальность, куда более добрая и красивая.       К вечеру, незадолго до закрытия, Джисон с Минхо снова остались только вдвоем, правда в этот раз первый бодрствовал.       — Честно сказать, — произносит старший немного задумчиво, неся в сторону брюнета две чашки с чаем, только заваренным как раз для посидеть-поболтать. Джисон честно не понял как пришел к такому, — Я открыл это место, потому что мне было их жаль. До этого я работал помощником в ветклинике. А потом встретил одного из моих детишек на улице, после второго и так далее. И, веришь-нет, мест в приютах днем с огнем не сыщешь, — передает одну из горячих кружек младшему в руки и усаживается рядом, облокачиваясь боком на теплую батарею, — Поэтому пришлось что-то думать, не выкидывать же их! Да и оставлять одних, пока я метался с учебы на подработку — тоже так себе идея. Ну и вот, придумал. На пропитание нам всем хватает, а учусь теперь на заочном — заканчиваю в этом году.       — Вау, ты прямо герой, — говорит и наколняется губами к чашке, дует, чтобы не обжечься и с той же целью громко хлюпает, отпивая чай.       Минхо смеется тепло, смотря на эту картину.       — А ты чем занимаешься?       — Ммм, учусь, — уличный Джисон резко впивается пальцами в горло. Как напряжно все-таки говорить о себе.       — На каком курсе? — слезает с вопроса профессии старший, видимо заметив появившееся напряжение.       — На втором, — буквально булькает в кружку Джисон.       — Значит, прямо-таки интроверт, раз на втором курсе и здесь, а не где-нибудь черт знает где с друзьями, — улыбается слабо Минхо, укладывая аккуратно одну руку на колено младшего.       — У меня с людьми вообще не очень, — слегка расслабляется под теплым прикомновением Джисон, бегая взглядом по котикам, большинство из которых сладко посапывают. Минхо же почему-то начинает смеяться. Светловолосый на это неосознанно улыбается сам.       — А я тогда кто?       — О, — до парня доходит наконец, в чем дело, — Ты скорее из семейства кошачьих.       — Правда, что ли? — поблескивает глазами старший.       — Ага, — хмыкает Джисон, — Так и хочется за ушком почесать.       Минхо на это смеется, но через пару секунд резко останавливается, поворачиваясь лицом к младшему.       — Раз так, — хитро улыбается, поднимает сложенную на манер кошачьей лапки руку к лицу и, — Мур!       Оба парня с небольшой задержкой взрываются громким смехом, распугивая сидящих ближе всего кошек.       «Больничный» Джисона проходит в стенах определенного котокафе. Парень просто решает ходить туда ежедневно. Постепенно, день за днем, приобщается к деятельности Минхо, стараясь помогать во всем, в чем может, общается немного с теми посетителями, которых запомнил, только заходя на кошачьи границы ежедневно обнимает всех питомцев, даже тех, которые не особо горят желанием, на что Минхо только смеется и просит не мучить животных, потому что это не по правилам вообще-то.       Каждый же вечер Джисон тратит на мысли о том, что зря все это устроил, что, даже если старший добр с ним сейчас, это еще ничего не значит и вполне может закончиться тем, что тот окажется последним ублюдком. Ведь так оно всегда и случается, да? Удар получаешь оттуда, откуда не ждешь. И каждый раз, направляясь к месту, Джисон говорит себе ждать, не покупаться на атмосферу уюта слишком сильно. Но стоит только открыться двери, парень забывает все свои предостережения и ищет глазами теплую приветственную улыбку и красивые, светящиеся изнутри кучей огней глаза. Больничный затягивается. На неделю, потом еще на одну. А после Джисон идет и пишет заявление на отчисление. И даже, если он еще пожалеет, сейчас почему-то кажется, что так лучше. А вот на работу вернуться приходится, потому что деньги все-таки нужны.       Когда же Джисон освобождается и, пропустив два дня своих посещений, приходит к Минхо, тот вешается на шею с обьятьями.       — Я скучал, Сони, — тянет слоги брюнет, — А ты еще и зашел так поздно. Вообще-то, шесть минут до закрытия.       — Я знаю, — слабым шепотом от усталости говорит младший, — Просто иначе я вообще бы не пришел, а я решил, что… Да, — чуть громче, прокашливаясь по окончании.       Рука едва успевает прикоснуться к талии старшего, как тот отстраняется.       — Тогда может останешься ненадолго, — смотрит в глаза Минхо, — Я недавно ужин себе заказал, но там и на тебя хватит. Вместе бы поели.       Напряжение от того, каким серьезным выглядел старший, пока говорил, расходится мурашками по спине. Джисон застывает даже, но вытаскивает из себя ответ, не разрывая сильно затянувшийся зрительный контакт.       — Да, мы могли бы, — видел бы это Джисон совсем небольшой вообще-то давности, застрелился бы вероятно.       За тем закрытым к проходу помещением, что оказывается кухней и скоплением полок, на которых почему-то очень нравится отдыхать кошкам, есть еще одно — спальня Минхо. Младший хоть и знал, что тот прямо на месте и живет, никогда дальние комнаты не видел. Но, честно сказать, не то чтобы там оказалось что-то очень интересное. Помимо кровати в комнате только письменный стол с одной лишь лампой на нем и шкаф, застекленная часть которого служила складом тетрадей, учебников и других книг, а та, что представляла из себя выдвижные ящики, вероятно была заполнена одеждой. И хотя помещение оказалось довольно пустым, кое-что из ожиданий Джисона оправдалось: на постели лежал мягкий пушистый плед и плюшевый белый заяц.       — Садись куда угодно, — улыбчиво щебечет Минхо, возвращаясь к младшему с пакетами в руках, — За стол, на кровать — не имеет значения.       Джисон проходит к столу, решая, что так будет аккуратнее, ну и вежливее, в конце концов. Почему-то рядом со старшим приличия не кажутся чем-то таким уж гадким.       — Оценил твой выбор, — посмеивается Минхо, вытаскивая завернутые в фольгу упаковки.       — Милый зайчик, — произносит Джисон.       — Я? — растерянный взгляд падает на парня.       — Он, — смеется младший, указывая пальцем в сторону игрушки, и под неловкое «Оу» добавляет с улыбкой, — Ну и ты тоже.       Минхо поднимает глаза, прокашливается.       — Подарок от бывшего.       И как бы Джисон не старался увидеть в этой фразе может какую-то грусть или что-то из разряда «Выкидывать было жаль», видел только один не тонкий намек, от которого в желудке что-то перевернулось. Блять. БЛЯТЬ.       — Пахнет вкусно, — отворачивается младший к еде, заметно напрягаясь. Думал ли Джисон в этом направлении? Да. Считает ли Минхо привлекательным? Да. Помогает ли это справиться с паникой? Нет.       — Да, конечно, бери, что захочешь, — начинает говорить Минхо чуть тише.       Тишина ощущается не самой удобной, прерывается лишь шумом упаковок и перемещением столовых приборов.       — Эй, Сони, — снова начинает старший, — Я хотел предложить тебе после еды, может, сходить в парк на прогулку.       Джисон еле справляется с дыханием. С чего вдруг такие эмоциональные ураганы — непонятно. Это же Минхо, с которым за месяц общения, о чем только не говорили вообще-то. Младший сам рассказывал кучу всяких переживаний и про то, как живется в общем, а брюнет выслушал и дал понять, что для него такие слова — не пустое место. Минхо вообще как будто бы каждым своим движением, каждой улыбкой только и делает, что поддерживает. Джисон глубоко вздыхает, стараясь однако сделать это как можно тише.       — Типо свидание? — бормочет под нос.       — Типо… Не знаю, как тебе захочется, — переводит свой сияющий взгляд на младшего.       — Типо, а тебе как хочется? — встречный взгляд, потому что ну хватит уже быть таким доброжелательным.       — Типо, может и свидание, — они смотрят друг на друга секунд десять в тишине, а потом оба усмехаются, выдохнув. От идиотичности ситуации действительно смешно.       — Ну, тогда на свидание, — произносит Сони, потому что в жопу старого зашуганного помешанного на жетстокости Джисона. Если можно просто быть рядом с Минхо, с которым весь мир кажется не таким уж поганым, какого черта он придумывает всякие глупости. И будь, что будет, потому что сейчас хорошо.       Джисон все еще презирает людей. Но может быть не всех. Минхо уж точно меньше прочих.