прочерк

в поезде до неизвестной планеты что-то гудит и это, вероятно, единственные звуки в купе. они не дышат, почти, они не сводят друг с друга глаз. они не друзья. они, наверное, не враги. ангел капитулирует, позорно предает и сбегает, пока католическая вера бьется в агонии, затевая новый крестовый поход. словно человек уже полноправно овладел космосом. какая глупость. ангел отрекается от католического христианства, но, по правде, он и не верил никогда. религия глупа, а он, если так нужно людям, может сам занять место бога. аст часто об этом говорила. аст его богом и нарекла. давным-давно, в далеком детстве. хотя прошло, если подумать, не более, чем десять лет. аст не капитулирует, не сбегает позорно, а уходит, без сожалений и мук совести. аст может бросить все в один миг, всегда, с самой их встречи. аст не бросает только своих богов. пропадает, но вновь находит их, как нашла ангела. что за глупая кличка. он помнил, что её не любил. – ... они не начинали разговор. ангел, потому что не знал, о чем говорить, аст, потому что снова не хотела. лучше быть немой, чем открывать рот и извлекать звуки, да? это глупо, аст. ты же потом пожалеешь. – в поезде до альфа-центавра, – аст первая говорит и голос какой-то странный от долгого молчания, – к далеким звездам и туманностям. – и не подумал бы, что увижу тебя в следующий раз здесь, – ангел вообще не надеялся увидеть её снова. хотя, порой, хотел. всех их. – я... гельзет дал билеты и сказал ехать к нему. ты со мной? – а он словно переносится в те времена, когда они неотрывно ходили вдвоем, когда он был её голосом в разговорах с людьми и когда они заходили туда, где никогда не бывали. – конечно, – так просто, словно не было нескольких лет без общения, словно не учил он себя ненавидеть второе имя и представляться тем, которое дали родители. они чертого поколения без возраста, без времени. их компания уж точно. без имени, без возраста, без гроша за душой. они все, наверное, идиоты, полные идиоты, которые свято верят в свободу и легко соглашаются с собой на всякую чушь. все равно, умрут-не умрут, завтра что угодно, сегодня они живые. ангел помнил эти убеждения, впитав их навсегда. может, он был слишком похож, слишком верил в то, во что верили они. может, он правда был, а потому и остался, их частью, ведь невозможно вынуть то, что поселил, из души. в конце концов, они с аст соулмейты и слишком похожи внутри, чтобы он смог поступить иначе. чтобы он не сидел в поезде до неизвестной системы. – твои люди, они так самоуверенны. лив называет их смешными, – и не поправляет её, не говорит, что эта вера больше не его и никогда не была. потому что "твои люди", это не братья и сестры по вере, его люди — аст говорит о тех, кто, может, поклонялся ангелу, не осознавая этого. те, кто шел рядом с богом и молился, не зная, что ангелу на молитвы, в общем-то, наплевать. настоящий бог для них, посмеялась бы аст. – поэтому они больше не мои. не хочу смотреть на этих. снова копошаться, хотя космос даже на одну тридцатую не наш. – бери выше, даже на одну сто тысячную. в космосе они все ещë ничтожны и жалки. – а мы? – а мы мимо, ангел, мы идем даже не рядом. в конце концов, земля и не была нашим домом. ничего не было, и не будет. так что мы свободны, – она падает на бок, а потом переворачивается на спину и подползает чуть выше, к подушке. закидывает руки за голову, но быстро их убирает. – мы можем смотаться в любой уголок вселенной и нигде не будем своими. только в компании друг друга. – это все ещё звучит грустно, – замечает он, тоже ложась. – ты не думала? мы одиноки, аст, очень одиноки, потому что раньше на всю землю нас было всего восемь, а сейчас на всю вселенную. и какая невероятная удача, что мы свиделись снова. – может, чуть больше, чем восемь. но мы ведь, рано или поздно, так или иначе, все равно увиделись бы! потому что иначе быть не может. никогда не могло. мы, наверное, всегда будем неосознанно тянуться друг к другу, ангел, потому и встречи наши неизбежны. даже если так велика вселенная, а мы такие маленькие. он молчит. он мог бы что-то сказать? – мы маленькие, невероятно, ничтожно, но насколько мы, мы невероятны, лучше других людей, существ, насколько вы великолепны? – её несет. – типо, ты можешь представить кого-то, кто мог бы затмить гельзета? кто встал бы на его место, дотянулся до его пьедестала? флав? кто удержал бы рвущееся, кто был бы газом и необходимым для жизни тормозом? кто оказался бы на месте близнецов, кто слился бы в одного, не имея ни одного общего родственника в ближайших сотнях поколений? – нет, не мог бы. ни за что. – мы уникальны, мы боги, ангел, боги, и нам не нужны молитвы, нам не нужны люди или иные формы жизни. мы забираем жизнь, жизни себе, в свои руки, ангел, как делали это не раз, – он хочет возразить, но обрывается. нет. – ты делал такое, ангел, точно делал! ты блять слишком я, мы слишком похожи, мы чертовы соумейты, ты не мог не взять подопечного. потому что нам надо, нам хочется видеть, как один-единственный человек, которого вы взяли к себе, смотрит на нас, как на все, как готов пойти куда угодно, лишь бы за нами лишь бы с нашим именем. – считаешь, я такой? – может, ангел, может! – аст смеется грудной клеткой, почти неслышно. со стороны её больше трясет. ангел отводит взгляд и упирается в верхнюю койку. может, аст и права. может, он все ещё готов пойти за ней куда угодно. аст все ещё слишком много значит для него. – а где твой, кстати? – кто? – подопечный. – почему ты считаешь, что он у меня есть? – не знаю. прост. ангел закрывает глаза и думает. нет, боже, конечно, он не может не сказать ей. – он зайдет на одной из станций. я не знаю, на какой, – он знает, что она смотрит, чтобы спросить, "почему". – я не помню, аст. я не могу все помнить. у него билет на койку сверху. я не знал, что соседнюю будешь занимать ты. – а хотел? – да, – очень. говорить словно уже не нужно, они снова, как тогда, аст и ангел, один поток, и не поймешь, кто кому подопечный. они снова вместе, они снова тут. они, нет, только ангел снова. они боги.