Наверное, твой.

      Уильям открыл глаза и посмотрел в потолок. Он был темен, и мелкие трещинки, которые обычно скользили по нему днём, были не видны. Шторы, плотно задернутые, не давали Луне и шанса послать свой свет в комнату.       Он медленно повернул голову и наткнулся взглядом на умиротворенное лицо Холмса. Тот лежал и спал, положив под голову левую руку. Шерлок был повёрнут к нему, поэтому Уильям четко видел его лицо даже в темноте. Брови были вздернуты кверху, придавая лицу какое-то удивленно-милое выражение. Тонкие губы плотно сжаты. Было ясно, что Холмсу либо снится хороший сон, либо вообще ничего не снится, а он сам просто отдыхает с чистой совестью.       Уильям равнодушно отвернулся и снова посмотрел в потолок. Спать совершенно не хотелось. Он вообще никогда не хотел спать — это нужно было его телу, но не ему самому. Шерлок же заставлял его соблюдать некое подобие режима и ложиться вместе с ним. Пожалуй, Мориарти подчинялся ему лишь потому, что перед сном следовала прекрасная прелюдия.       Он сел на кровати, поднял с пола брюки и натянул их. Взял с тумбочки портсигар и, неслышно ступая, отправился на их кухню. Ему не очень хотелось разбудить Холмса. Пусть спит дальше, ему не нужно сейчас чьё-то присутствие.       На кухне Уильям сел на подоконник, согнул одну ногу, подтянув её к груди, а другую свободно спустил вниз. Спина коснулась холодной стены, и по коже пошли мурашки, но он не обратил на это внимания. Открыв форточку, Мориарти пустил в душную комнату струю свежего ночного воздуха, потом зажег сигарету. На мгновение тьму ночи разорвал яркий огонёк спички, и у него перед глазами заплясали странные круги. Он пару раз моргнул, потом закурил и погасил огонь. Приятно запахло гарью.       Уильяму не нравилось курить. Это напоминало ему о его прошлой жизни. Тогда он курил в моменты, когда пытался заглушить свои собственные сомнения. Табак проникал в легкие, заставляя разум мутнеть и прекращать работу. Порой все, что ему нужно было, — это просто ненадолго отключиться, выпасть из этой реальности и потеряться в собственных галлюцинациях.       Вот и сейчас он занимался тем же, хотя пообещал себе подумать обо всем. Думать о неприятных вещах никогда не хочется, однако сейчас это было необходимо. Уильям желал бы ещё дальше оттянуть этот момент, хотя он и понимал, что чем больше он медлит, тем труднее ему будет потом решиться на что-то.       С Шерлоком было хорошо. Они устроились в Швейцарии неплохо — арендовали домик, стали помогать местным жителям, раскрывая всякие мелкие преступления вроде кражи хлеба из лавки. Потом приходили домой и проводили вечера вместе, разговаривая обо всем на свете. А ночью отдавались друг другу со страстью, на которую были способны их холодные сердца.       Уильям бы солгал, если бы сказал, что ему не нравится такая жизнь. После того безумного времени, когда он постоянно бежал вперёд, когда пытался продумывать все до мельчайших деталей, стараясь удержать в голове всю информацию разом, жизнь с Шерлоком была настоящим подарком. Это была утопия, приятная утопия, в которой он медленно тонул. И ему нравилось ощущать, как уходит воздух из его легких. Может, он и хотел бы остаться здесь навсегда.       Мориарти затянулся ещё раз, потом выдохнул серый дым в окно. Он мгновенно смешался с темным небом, растворился среди мутных облаков, которые так часто накрывали Швейцарию. Уильям проводил его тяжелым взглядом.       Ему, вероятно, тоже хотелось бы вот так раствориться в утопической жизни в этой маленькой стране. И не хотелось никуда бежать, не было желания вновь что-то менять. Может, он желал бы остаться рядом с Шерлоком навечно и всегда быть только с ним, позабыв об остальном мире.       Но что-то мучило его. Какая-то мелкая песчинка в глазах постоянно мешала наслаждаться картинкой этой удивительной жизни. Она раздражала его, и он не мог успокоиться, становясь нервным и иногда даже срываясь на Холмсе. Того, впрочем, это не волновало. Видимо, он считал, что так Уильям отходит от всего того, что с ним произошло.       Однако сам Мориарти чувствовал, что это такое. Он не давал себе шанса подумать об этом, чтобы не отравлять самому себе жизнь. Не хотелось вновь размышлять о чем-то, он просто заталкивал мысли подальше, заставляя себя быть счастливым.       Скоро это стало невыносимым. И вчера он дал себе слово, что ночью подумает обо всем. Без Шерлока. Без дневного света. Скроется в темноте и внимательно рассмотрит свои раны, вскроет их и как следует покопается внутри, невзирая на боль. Это было необходимо. Он должен был понять, что с ним происходит.       Ветерок стал холодным. Тело уже давно замерзло, но Уильям как будто этого не чувствовал. Он сидел, глядя в окно, и курил. Не особо зацикливаясь на какой-то определенной мысли, он продолжал размышлять о причинах своей раздражительности. Он силился придумать способ убрать эту назойливую песчинку, чтобы вновь счастливо зажить с Шерлоком так же, как это было в самом начале их приезда.       Уильям знал, что должен был умереть тогда, на мосту. Должен был погибнуть, чтобы смыть с своих рук кровь жертв. Но Шерлок не дал ему этого сделать. Он решил, что Мориарти должен жить. И они с ним действительно выжили. Оба. Хотя Уильям не рассчитывал на божье снисхождение.       Он был благодарен Холмсу. Действительно благодарен. Не каждый человек способен дать другому шанс жить дальше. Не каждый готов броситься за незнакомцем с моста на почти верную смерть. Шерлок столько всего для него сделал. Мориарти был по гроб жизни ему обязан.       И потому он так отчаянно закрывал все свои сомнения в сердце. Нет, ему больше не хотелось умирать. Да и как он мог даже попытаться умереть, когда к нему в последний момент спустился ангел и приказал продолжать жить? Даже Уильям Мориарти не мог быть настолько эгоистичным.       Он пытался быть благодарным. Даже полюбил своего спасителя, хотя думал, что для него любовь навсегда останется недоступным наслаждением. Но в то же время Уильям чувствовал, что ему плохо рядом с Шерлоком. Жизнерадостный и безалаберный Холмс был живым напоминанием о тех днях, о том неудачном самоубийстве, о том нелепом спектакле, который Мориарти разыграл на сцене Лондона и который все же дал свои плоды. И Уильям, поначалу радовавшийся отношениям с Шерлоком, теперь начинал чувствовать невероятную усталость и раздражение. Каждое движение Шерлока напоминало ему о тех днях, всякая его улыбка и доброе слово были будто знаками, что у него не получилось умереть. И Уильям больше не мог не признать: его начинает раздражать Шерлок Холмс.       Он знал, что это ужасно. Он должен был любить Шерлока, потому что он дал ему шанс на существование. Протянул руку помощи тогда, когда все отказались это сделать. Пожалел убийцу, которого уже все считали дьяволом. Уильям был ему обязан всем, что у него сейчас было. И эту утопическую жизнь, которую он так любил, тоже создал Холмс.       Но Уильям все чаще испытывал глухое раздражение, когда видел Шерлока. Все чаще срывался на нем и пытался остаться один. Он корил себя за эти чувства, но не мог перестать испытывать их. Холмс напоминал ему о том неудачном самоубийстве, о его ошибке, о его слабости. Он был живым воспоминанием о тех жутких днях, о всех преступлениях, когда-либо совершенных Мориарти; о Преступном Лорде, которого он создал и которого своими же руками утопил в водах Темзы. Шерлок как бы постоянно говорил ему: ты сделал все это, своими руками; ты виноват во всем; ты не должен был выжить, но тебе дали это сделать — так будь вечно благодарен!       Его передернуло, и он сам не понял от чего — то ли от отвращения, то ли от холода. Сигарета закончилась, он выпустил последнюю струйку дыма и потушил её. Дым опять унёсся в небеса, и Уильям поймал себя на мысли, что хочет за ним. Эта утопия душила его, вызывала глухое покалывание в груди. Хотелось убежать подальше от этой обманчиво-прекрасной жизни. Потому что ему не нужно было это снисхождение, ему не хотелось жалости.       Быть может, все, чего он когда-либо желал, — это простого человеческого понимания.       Уильям действительно по-настоящему любил Холмса. По-своему, конечно, — холодно, скованно, нерешительно. Но он умел только так. А Шерлок любил его ярко и сильно, бурно и красиво. Холмс и сам был таким — такой стала и его любовь.       Он понимал, что такая любовь не уходит бесследно. Раз испытав её, невозможно более забыть. Он привязался к Шерлоку, хотел быть с ним вместе, заставлял себя быть счастливым рядом с ним. Он чувствовал, что после неудачного самоубийства Холмс должен стать его новым смыслом жизни. По сути, он вручил ему шанс на существование, благородно дал в руки. А после забрал подальше от места, где он потерял свой смысл продолжать жить, и увёз далеко-далеко, в новые земли, чтобы он вновь мог прийти в себя и начать любить мир вокруг. Уильям ощущал, что Шерлок действительно становится его смыслом жизни.       Однако он понимал, что этого недостаточно. Мир вокруг них жил, а они застыли в этой маленькой деревушке в Швейцарии, закрылись в своём уютном мирке, пропахшем сигаретами и гарью от свечей, и продолжали жить так, словно ничего больше не существовало. Такое сводило с ума, ему более не хотелось так жить. Ему хотелось, чтобы жизнь вновь закипела рядом с ним, как раньше, в Лондоне, чтобы он вновь мог окунуться в неё с головой. Его прошлый смысл жизни остался в Англии, но он обрёл новый в любимом человеке.       Возможно, один человек не должен становиться смыслом жизни. Иначе жизнь станет бессмысленна.       В душную спальню идти не хотелось. Не хотелось и ложиться вновь рядом с Холмсом, чувствуя кожей тепло его тела. Не хотелось опять лежать и смотреть в тёмный потолок, будто отчитывая в голове минуты до конца этого прекрасного ада.       Он посмотрел вокруг. Тёмная кухня была абсолютно пустой. За слегка приоткрытой дверью прятался не менее тёмный дом, в котором кто-то графитом нарисовал стены, картины и тумбочки. Где-то далеко спал Холмс — как спали миллионы людей в своих кроватях, видя сладкие сны и набираясь сил, чтобы утром опять окунуться в настойчиво-хорошую жизнь. Он один во всем мире сейчас не спал и о чем-то размышлял, сидя на подоконнике и медленно замерзая у открытой форточки. Ночь, спустившаяся на деревню, помогала ему думать, а тучи, резко накрывшие тёмный небосвод, скрывали его раненую душу от любопытных глаз звёздочек. Он был один во всем мире. Один двигался, размышлял и жил сейчас, стараясь не думать о том, что совсем скоро наступит ужасно душный день.       Хотя на самом деле это было не совсем верно. Днём жило лишь его тело. Он ходил, улыбался и разговаривал с другими людьми. Он курил сигареты вместе с Шерлоком, готовил им двоим ужин и философствовал с ним, сидя в кресле в их гостиной. Но ночью жила его душа. Тело двигалось как бы отдельно, лишь помогая душе создать нужные декорации для действа. А она сама чувствовала, размышляла, страдала и желала. Лишь ночью Уильям мог остаться с ней наедине и чистосердечно во всем признаться, хорошенько поразмыслить обо всем, что происходило в его сердце.       Вероятно, лишь в ночном одиночестве он по-настоящему жил.       Эта тьма высвобождала его порывы. Свет дня вновь запирал их глубоко в сердце, только бы он никому ненароком не выдал их. Уильям даже был признателен солнцу за это. Ему не хотелось бы показаться неблагодарным перед Шерлоком. Холмс вообще не должен знать, что именно он является причиной его глухого раздражения и даже некой злобы.       Дальше так продолжаться не могло, Уильям это прекрасно понимал. И он осознавал, что ничего не может сделать с этим. Нельзя просто избавиться от чувств, приказать себе не ощущать их. Он сам убедился в этом. Нельзя и изменить их, заставить себя испытывать иное. Это просто невозможно.       При всей своей гениальности Уильям видел лишь один выход. И ему было не стыдно признаться в этом сейчас, когда он был один во всем мире, когда мог поговорить со своей душой без всяких свидетелей. Он больше не может заставлять себя возвращаться в эту душную спальню и лежать рядом с Холмсом, глядя в потолок абсолютно пустым взглядом. Он хочет вечно сидеть в одиночестве на темной кухне и смотреть на иссиня-чёрный небосвод с примесью серого из-за наползших на небо туч.       Тело закоченело, но Уильям заставил себя подняться. Холодная кожа оторвалась от тёплой стены, нагретой ею, с неприятным звуком, и ему показалось, что кто-то содрал её в попытке добраться до сердца. Он обернулся с таким видом, словно ожидал увидеть предателя, и наткнулся на собственное отражение. В чёрных глазах застыло разочарование и раздражение. Он дернул плечами, как бы говоря себе, что все это бред, и направился в спальню.       А на следующее утро Шерлок, проснувшись в одиночестве в холодной постели, нашёл на столе аккуратную записку. Сонно протерев глаза, он с трудом прочитал:       «Я ухожу, Шерлок. Прости. Мне нужно обо всем как следует подумать. Пожалуйста, не ищи меня.       Наверное, твой,       Уильям Дж. Мориарти.»