whatever happens

– Что здесь произошло? Голос за спиной Эдди раздался так внезапно, что он выронил из рук огромную пластмассовую тарелку, где уже высохло тесто для вафель, которые, очевидно, Ана и Кристофер собирались готовить после бесчисленного множества кексов, прямо на пол. Голос такой знакомый, такой родной, но Эдди не нашел в себе сил повернуться, все еще чувствуя на щеках невысохшие дорожки от слез, так что он уперся руками в кухонную тумбу, упрямо разглядывая подставку для мыла в виде лягушки, которую когда-то притащили Бак с Кристофером после похода по магазинам. Весь день пролетел словно в тумане. Лишь утром, стоя под горячими струями воды в душе на станции он думал о том, как будет говорить женщине, которая сидит с его сыном, о том, что не любит ее и хочет прекратить отношения ради всех, кто в них хоть немного замешан. А замешаны были многие: Эдди, который так и не смог полюбить, казалось бы, идеальную для него партнершу, Ана, на прикосновения которой ему с каждым месяцем становилось все труднее отвечать взаимностью, Кристофер, привыкший к тому, что в его жизни появился еще один хороший человек, на которого можно положиться. И Бак. Как бы он ни старался делать вид, что рад за друга, желает ему счастья и все такое прочее, Эдди по его глазам – таким голубым, что трудно оторвать взгляд – видел, как ему больно быть все время вдали от Криса. Ну, может, и от самого Эдди. Вот он смотрит на улыбающегося Бака, который вновь непринужденно спрашивает его о сыне, и чувствует, что сердце разрывается еще сильнее. Стоит на светофоре, нервно стучит пальцами по рулю и выключает радио, когда слышит смутно знакомый голос. Пять минут сидит в машине перед домом и давит в себе желание развернуться, уехать и спрятаться где-нибудь хотя бы на несколько часов, привести мысли в порядок и придумать речь, где он скажет, как благодарен за все эти месяцы, за все эти эмоции, за заботу, за внимательность, бла-бла-бла… Но это была бы наглая ложь – он чувствовал себя загнанным в ловушку. Сидел на жердочке в золотой клетке, пока за ним наблюдали и счастливо хлопали в ладоши, когда он чирикал выученную наизусть песню – ходил на свидания, представлял из себя идеального бойфренда. Гадкое чувство, гадкий обман. Обманывал себя, когда убеждал, что хочет именно этого, обманывал Ану, подарив ей иллюзию, что это надолго, это навсегда, обманывал Кристофера. Он не может сбежать под предлогом придумывания идеальной речи для расставания – таковой попросту не существует, ведь кто-то в любом случае останется с разбитым сердцем, а он не сможет придумать чего-то даже отдаленно хорошего, лишь просидит в машине, коря себя за то, в чем даже не был виноват. Стоит две минуты на крыльце, прежде чем достать ключ и открыть дверь. Тридцать секунд уходит на то, чтобы осознать хаос внутри – и в доме, и в своей душе, – но затем раздается смех Кристофера, и все остальное уходит на второй план. Три минуты – столько времени достаточно, чтобы разбить кому-то сердце. Он слышит звон ключей, тихий голос Криса, слышит, как закрывается входная дверь, и весь мир будто погружается в тишину. Эдди опускается на стул, закрывает глаза руками и не смеет даже пошевелиться, не хочет притрагиваться ко всей этой посуде, не хочет говорить, не хочет плакать, не хочет дышать, не хочет… Ничего. – Пап? – тихий дрожащий голос за спиной, и маленькая ладошка, которая касается его плеча. Эдди, наконец, убирает руки от лица и неуверенно смотрит на сына, ожидая увидеть злость или даже ненависть – слишком большое и серьезное чувство для его светлой души, – но лицо Кристофера спокойно и в какой-то мере безмятежно, будто он знал и был готов. Либо еще не понял. – Хей, Супермен, – Эдди выдавливает из себя улыбку и обнимает сына одной рукой, второй слишком быстро вытирая глаза. – Как мы тут с тобой теперь управимся? Он оглядывает кухню, а Кристофер смеется и тычет пальцем в один из кексов. На несколько минут повисает неловкая тишина. – А может… – начинает Крис и снова ненадолго умолкает. – Может, мы завтра все уберем, а сейчас вдвоем поиграем? Эдди отдал бы все на свете, лишь бы слышать эти слова как можно дольше, пока сын совсем не вырос. После этого все снова в тумане. Они вместе играют, читают и смотрят мультфильмы, по которым ребенок без электричества уже соскучился, но Эдди не замечает, как пролетает целый день. Он помнит, что в какой-то момент держал в руке телефон и таращился на номер Бака, но так и не позвонил. А сейчас Бак здесь, за его спиной, ужасается бардаку. Бардак еще и в голове. – Я знаю, что ты у нас тот еще шутник, но позволь мне в этот раз заметить, что по твоей кухне будто прошлось цунами. Эдди фыркает и роняет голову между плеч, слушая, как Бак тихо передвигается по его кухне, собирая даже с пола грязную посуду. Он будто нутром чует приближение друга и слегка отдвигается, когда тот протягивает руку к раковине и опускает в нее несколько тарелок. – Не знаю, мне чувствовать себя польщенным или оскорбленным, что ты использовал все мои формы для кексов. – Это не я. Ана. – О. Тишина, преследующая Эдди весь день, рядом с Баком не кажется такой неуютной и удушающей. Ему не хочется отодвинуться хотя бы на полсантиметра, когда их плечи соприкасаются, стоит только Баку встать рядом. Он не просит смотреть на него, не пытается объяснить, как нужно себя чувствовать, не делает вид, что лучше Эдди знает, что значит быть нелюбимым или не любить. Он просто рядом, и этого достаточно. Эдди не замечает, как по щеке снова скатывается чертова слеза, и не тянется, чтобы вытереть ее. – Не подумай, что я грубиян или придурок, но выглядят они не очень, – он тычет пальцем в кекс, прямо как Кристофер несколько часов назад, и у Эдди вырывается влажный смешок, когда он замечает это краем глаза. Они убирают кухню в абсолютной тишине и гармонии. Эдди загружает посудомоечную машину тем, что в нее влезает, Бак выбрасывает из холодильника испорченные продукты и иногда косится на упавшую на пол миску с тестом, которую никто из них до сих пор не посилился поднять. Иногда он что-то бормочет себе под нос или напевает едва различимые слова песен, которые Эдди никогда не слышал, напоминая о своем присутствии, и сердце Эдди слегка успокаивается. Бак не задает вопросов, хотя они оба чувствуют, что трудный разговор еще впереди. Никто не притрагивается к кексам, хотя их руки несколько раз соприкасаются над злополучной выпечкой, когда они тянутся за посудой, и каждый чувствует мурашки, пробежавшие по телу. Эдди моет тарелки, Бак вытирает полотенцем и расставляет по шкафчикам – ничего нового, они занимались этим вместе сотни раз, но в какой-то момент ситуация становится слишком домашней, слишком привычной, слишком… семейной. Семейной настолько, насколько Эдди не был готов зайти с Аной. – Как дела с Тейлор? – внезапно для себя спрашивает Диаз и даже не узнает собственный голос. Он не хочет знать ответ, не хочет видеть улыбку Бака, пока тот говорит о репортерше, не хочет… Бак лишь откашливается. – Не знаю, – он смотрит на очередную тарелку так, будто на ней написаны ответы на все вопросы во вселенной. Может, там же Эдди сможет узнать, когда он, конец, будет счастлив с тем, кто делает его счастливым? Взгляд Эдди прикован к нему, но не спрашивает – дает Баку возможность заговорить самому. – Я позвонил ей, когда закончился прямой репортаж, рассказал про Гарри, про Бобби, хотел пригласить… – он снова кашляет, но у него не получается скрыть ломающийся голос от Эдди. Только не от Эдди. – Но она сказала, что занята. Боюсь, она захочет снять сюжет про похищение. Эдди невольно морщится. – Так что я был дома один, – Бак пытается говорить непринужденно, будто его одиночество – самая естественная вещь в мире, но у Эдди не выходит из головы, как два года назад после цунами они с Крисом поехали к Баку, чтобы его от этого одиночества защитить. Он продолжает тереть стакан мыльной губкой, ожидая, что разговор закончен. Было бы лицемерно давить на Бака после того, как сам не хотел делиться чувствами. А потом до него доходит – они оба лицемеры. Годы дружбы, годы… непонятных танцев вокруг друг друга, обещания, пустые обещания – все к тому, чтобы в итоге не делиться самым важным. Наверное, дело в страхе, в словах, которые они оба не готовы произнести, а теперь потеряли возможность. – Наверное, я с ней расстанусь, – Эдди напрягается, хотя чувствует, как сердце предательски ускоряет ритм. – Она мне нравится, но… Я всегда хотел возвращаться домой к кому-то. К человеку, а не экрану телевизора. И эта симпатия, я сомневаюсь, что она перерастет в нечто большее. А если я не люблю ее, зачем продолжать все это? Это было бы лицемерно после того, что я сказал тебе. – Да. Наверное. Они и правда лицемеры. Бак отходит и пытается вытащить засохшие кексы из формы, один за другим выбрасывая их в мусорное ведро. Эдди тянется за стеклянным бокалом, но роняет его на пол, и тот со звоном разбивается, а кучи осколков разлетаются по комнате. Он наклоняется, чтобы собрать их, но один осколок впивается в ладонь, и она моментально покрывается яркой кровью, и Эдди замирает. Он не замечает замершего на месте Бака, все еще держащего в руке один из кексов в красивой обертке, но слышит шум воды в раковине, видит стекло и кровь, много крови. Она на асфальте под ним, растекается, пока он пытается протянуть руку Баку. Она на лице Бака, такая яркая, так много, так пугающе и страшно. Она на его форме – пропитывает ее насквозь, и он знает, что рубашку можно выбросить, иначе она будет напоминать ему об одном из худших дней в жизни. [Он соврал всем, забрал ее из больницы и спрятал под кроватью в коробке с армейскими жетонами, обручальным кольцом Шеннон, некоторыми фотографиями и письмами.] Кровь даже в воде, которая огромными волнами уносит от него Бака и Кристофера. Кровь повсюду. Это не паническая атака, но нечто очень похожее, потому что Эдди чувствует, как сползает на пол, прижимаясь спиной к тумбе, и давится слезами. Бак видел его сердитым, расстроенным, счастливым, неуверенным, напуганным. Бак видел его азартным, восхищенным, заинтересованным. Бобби видел его слезы, Чим видел его поддержку, Хен видела его заботу, Шеннон видела его страхи. Но никто не видел, как Эдди захлебывается в своей истерике, потому что его клетка, наконец, открылась, и он может выпустить наружу все душащие его чувства, всю ту боль, что копилась годами и искала выход. Всего этого слишком много, и он совсем не справляется. Бак стоит в оцепенении и сжимает в руке кекс, пока не решается подойти, опуститься на колени рядом с Эдди, стянуть с раковины полотенце и дрожащими руками обмотать им кровоточащую ладонь Эдди, вытащив перед этим стеклышко. Он не говорит, что все будет хорошо, но спрашивает: – Ты в порядке? – глупый вопрос, наверное, но Бак задает его не для того, чтобы услышать дежурное «Все отлично, я счастлив». Он спрашивает, потому что глубоко в душе знает, что в этот раз, хотя бы в этот раз Эдди даст честный ответ. – Нет. Мне нужна помощь. Они сидят рядом, руки Бака не выпускают его ладонь, за спиной все еще шумит вода в раковине, а на полу все еще лежат заполненные кексами формы для выпечки. – Что бы ни случилось, я буду рядом. И на секунду, хотя бы на секунду Эдди верит, что однажды все действительно наладится.