une bibliothèque

      В нелегкой жизни Санкт-Петербурга осталось мало чего святого, с его-то послужным списком и кровавой историей. Не такой, как у Москвы, безусловно, но и в его памяти сохранилось множество вещей, о которых хотелось бы никогда не вспоминать.       Невольно Романов задумывался о том, что отчасти завидует Московскому и той невзрачной дымке, покрывшей воспоминания о двадцатом веке. Саша и сам хотел бы ничего не помнить, просто вычеркнуть целый век их истории из своей жизни, но, к счастью или к сожалению, он не мог этого сделать, сколько бы не пытался. Питер никогда не стремился напоминать Михаилу о позабытом, касаться в разговорах времени, ранящем их, пускай и не всегда это получалось достаточно хорошо. Это не второй том «Мертвые души», его нельзя просто так сжечь, не оставив никакого следа. Все могло быть по-другому, но история не терпит сослагательного наклонения.       Теперь ему жить с этим, и стоило быть благодарным собственному помутившемуся рассудку, что он не пускает мертвецов в его тревожные сны.       Михаил, кажется, понимал его как никто другой. Их молчаливые совместные вечера несли в себе больше рассуждений и поддержки, чем пустые разговоры ни о чем. Тревога отступала, стоило Московскому появится на пороге, будто боялась первопрестольную столицу так же сильно, как сам Москва огня. Саша был благодарен, что возлюбленный понимал его без слов. За то, что был так близко, когда холодная и склизкая рука прошедшего времени сдавливала горло, мешая дышать и трезво думать. Наркотики – тоже выход, но ничто не идет в сравнение с поцелуями в полной темноте, когда одеяло, одно на двоих, придавливает к постели свинцовым покрывалом.       Небо в Петербурге тоже свинцовое, тяжелое, серое, полное дождя и тишины. Саша не хотел брать зонт, но, помня, что вернется домой не с пустыми руками, все-таки прихватил любимую трость. Жизнь на Удельной кипела, запах сырости и старости окутывал, погружал в какую-то особенную атмосферу, погружал в воспоминания, темные или светлые, не столь важно. Он мог зайти в любой антикварный магазинчик, выбрать что-нибудь дорогое, коллекционное, даже не потертое временем, но в покупке не будет той самой души истории, будоражащей сознание одним лишь осознанием древности предмета. Сколько людей до него ставили чуть потертую пластинку в свой виниловый проигрыватель? Наслаждались ли они музыкой, ссорились, любили, плакали или утешались, слыша чуть потрескивающий звук? Саша не мог сдержать улыбки, держа в руках несколько пожелтевших от времени конвертов с чуть выцветшими красками. Московский назвал бы хламом, да Саша не стал бы слушать, пополняя свою многочисленную коллекцию. Москва не лелеет историю, как Александр, не может понять того стремления к страданию и переосмыслению, но Петербургу нравилось думать об уроках прошлого. Александр знал, что у Михаила восхитительная и долгая память, но это не мешало им так по-разному воспринимать прошлое и поддаваться рефлексии.       Москва жил завтрашним днем, Санкт-Петербург – вчерашним, и к счастью, оба они существовали в настоящем, наслаждаясь каждой прожитой минутой.       Дождь все же начинается, обрушившись резким и внезапным потоком. Романов открывает зонт, крепче прижимая к себе винил, торопливо направляясь к станции метро. Мог бы вызвать такси, но сегодня не хотел, как и брать собственную машину. Саша редко садился за руль, предпочитая долгие прогулки. Его маленькая слабость, которую Михаил также не мог понять. У него-то каждая секунда на счету.       Тишина и уют большой квартиры на Невском проспекте принимает в свои объятия охотно. Московский написал всего час назад, что, возможно, не сможет приехать сегодня, заваленный рабочими вопросами по самую светлую макушку. Саша расстроился, но эмоций показывать не стал, написав лишь, что будет ждать его завтра, главное, не слишком рано. Лгал, конечно, ведь был бы рад встрече даже в злосчастные шесть утра субботнего дня. Миша знал это, отправил в ответ какой-то глупый целующий смайлик и затих, видимо, погрузившись в работу с головой. Саша не против, он, как всегда, все понимает, смиряется. Этому его тоже научила история.       Новенькие пластинки занимают свое почетное место в стеллаже, и Питер не может устоять, ставя одну из них в любимый проигрыватель. Москва как-то предлагал купить стереосистему вместо подобного хлама, но Александр предложение принял прохладно. Неугомонная столица с его абсолютно невыносимым и отвратительным музыкальным вкусом был не авторитетен в вопросах, касаемых исполнителей и способов, дающих насладиться красивыми композициями. Спор длиною в их многовековой роман.       Пластинка приятно хрустит, стоит игле коснуться маленьких трещинок или скопившейся в бороздках пыли. Ненавязчивая и плавная мелодия убаюкивает, настраивает на нужный лад, окутывает неясной нежностью и волшебством. Саша удовлетворенно кивает сам себе, проходится взглядом по книжным стеллажам, стараясь выцепить из сотни названий нужную книгу. Хотелось перечитать что-то из русской классики, погрузиться в далекие времена, поддаться тоске и грусти, пережить мгновения чужих жизней, влюбиться и разбить себе сердце на десятки осколков. Достоевский сам просится в руки, и Петербург уже тянет руку, как звук ключа, проворачиваемого в дверном замке, разрезает слух, отвлекая в самый неподходящий момент.       Дубликат хранился только у одного из известных ему людей, угадать внезапного гостя совершенно не сложно. Саша хмурится, достает из кармана старой вязанной кофты мобильный, обновляя окно сообщений. Миша не предупреждал об изменениях, касавшихся его приезда, видимо, пожелав сделать сюрприз. В то, что он просто не нашел времени написать или позвонить, Романов не верит. Москва может всё, порой просто не хочет. - Я в библиотеке.       Вместо приветствия, опережает, все-таки доставая книгу с полки. Если Московский решил так бесцеремонно ворваться в его планы, то он вынужден его разочаровать. Стоит начать слишком много позволять - и Миша становится дюже избалованным собственной вседозволенностью.       Московский находит его быстро, улыбается довольно, сжимая в руках большой букет бордовых роз. Саша считывает смысл быстро, видимо, на работе все действительно было не очень хорошо, раз напряжение и неудовлетворенность чувствовалась даже в языке цветов. Подарок принимает, аккуратно касаясь пышных бутонов кончиками пальцев. Чуть влажные, видимо, Миша все-таки попал под дождь, пускай и сам выглядел довольно сухим. - Я скучал, - со всей нежностью и любовью шепчет Москва, обнимая замешкавшегося Александра и осторожно касаясь губ в приветственном поцелуе. Петербург практически тает, позабыв о том, что собирался наказать Михаила за неожиданное появление в своей квартире. Чертов засранец явно знал, что делал с возлюбленным подобным вот поведением, ломая любую выстроенную защиту. Никакого спасу от Москвы не было ни для кого. - Я тоже, - не сдерживается от теплой улыбки, прижимается в ненавязчивых объятиях, отложив цветы вместе с книгой на небольшой столик. – Ты, вроде, не хотел сегодня приезжать.       Московский молчит, поджимая губы, утыкаясь носом в плечо Петербурга и вдыхая родной запах, ощущая комфорт. Рядом с Сашей было хорошо и спокойно, умиротворенно. Его личное лекарство от головной боли и тяжелого дня. Петербург обнимает, мягко поглаживая напряженную спину, целует чуть влажный висок и чуть ли не убаюкивает, шепча что-то о том, что Миша самый лучший и замечательный, самый сильный и красивый. Этого достаточно, чтобы почувствовать, как обнимающий его Московский постепенно расслабляется, наполняясь отдаваемым светом души Романова. Они – два сообщающихся сосуда. - Хотел тебя увидеть, - все же ответствует на изначальный вопрос, гладит по щеке, чуть разомкнув объятия, целует снова, уже более нетерпеливо, требовательно. Саша не против, отвечает со всей лаской и любовью, забывается в вихре захватывающих его чувств. Он действительно рад, что Москва смог приехать сегодня, оставив проблемы где-то там, за пределами их квартиры.       Сильные руки перемещаются с талии на поясницу, гладят весьма неоднозначно, намекая, распаляя. Романов отрывается от любимых губ, смотрит вопросительно, но с легкой усмешкой. Все-таки, с цветом роз он не ошибся. Для полноценного курса питеротерапии Мише нужно явно что-то большее, чем слова, объятия и ласковые поцелуи. Питер не против, но не в библиотеке же, особенно когда до спальни рукой подать. Там удобнее, там мягкая широкая постель, запас силиконовой смазки и все, что нужно, чтобы принимать и отдавать. Саша аккуратно подталкивает Михаила в нужную сторону, но Московский не двигается с места, вновь целует, пылко, жадно, покусывая тонкие губы Романова. Саша невнятно мычит в поцелуй что-то вразумительное, протестующее, но Москва не слушает, прижимает к одному из стеллажей, распахивает полы вязаной кофты, гладит по подтянутому животу сквозь ткань домашней футболки, проворно забираясь пальцами под край, лаская мягкую кожу. Питер дергается, цепляется внезапно ослабшими руками за края полок, пытаясь отстраниться, пока возбуждение окончательно не помутило его разум. - Миша, пошли в спальню, не здесь же, - шипит практически, когда Московский касается тонкой изящной шеи, оставляя следы и все-таки задирая футболку. Хорошо, очень хорошо, до шумных вздохов и быстро колотящегося сердца, выдающего Петербург с головой. Играющая пластинка на заднем фоне слышна будто сквозь вату из-за шума крови в ушах. Саша сдаваться не готов, но у Москвы свои приемы. - Я хочу тебя здесь и сейчас.       Миша непреклонен, опускается на колени одним слитным движением, прижимается губами к обнаженному животу, прикусывая, будоража Александра одним лишь своим видом и таким незначительным действием. Приспускает домашние серые штаны до колен вместе с бельем, аккуратно сжимает уже чуть напряженный член уверенным и привычным движением, лаская от основания к головке. Саша не сдерживает громкого стона, зажимая ладонью собственный рот, будто бы боясь, что кто-то может их услышать. За это получает легкий шлепок по бедру. Миша не любил, когда Романов сдерживал себя, особенно тогда, когда они дарили друг другу ласку и любовь. Питер загонялся, но все становилось неважным, когда Москва ласкал так, что сердце замирало от восхищения, любви и непередаваемого словами наслаждения. - Миш, - шепчет, покусывая алеющие от долгих поцелуев губы, - мы же… Не тут, я…       Московский в ответ лишь проводит языком по всей длине, обхватывая своим невероятным и горячим ртом головку, посасывая. Саша сдается в ту же секунду, запуская пальцы в золотистые волосы, портя укладку, тормоша. Михаил не против, пропускает за щеку, касается языком чувствительной уздечки, обводит по кругу и насаживается почти до основания, касаясь носом темных жестких волосков. Ласкающая рука в его волосах сжимает пряди даже немного больно, но Московский не реагирует, увлеченный ласками и стонами возлюбленного, уже плохо контролирующего происходящее. Сашеньке хорошо, так, что редкие слезинки уже блестят в уголках глаз, когда Михаил ускоряется, задает ритм, отсасывает старательно и со знанием дела, гладит бледные обнаженные бедра, ненавязчиво касаясь нежной внутренней стороны. Ведет пальцами выше, массирует в руках поджавшиеся яички, осторожно касаясь бархатной кожи. Саша захлебывается в очередном стоне, шмыгает носом, едва ли удерживаясь на ногах, стоит Московскому расслабить горло и пропустить чувствительную головку глубже, сжимаясь вокруг. Уже даже не важно, что они в его маленьком книжном храме, а музыка давно стихла, доиграв старый винил.       Миша отстраняется, облизываясь и сжимая ствол у основания, помогая себе рукой. Смотрит снизу вверх игриво, вопросительно, упиваясь беспомощным и трепещущим состоянием Петербурга. Поймав взгляд, Саша едва не падает, удерживаемый за бедро сильной рукой, не позволяющей соскользнуть по книжному стеллажу вниз. Достоевский осуждающе выглядывает из-под букета роз, но Петербург готов послать книгу к черту, потому что вряд ли хоть одно из произведений его большой коллекции могло бы понять его сейчас, когда столица перед ним на коленях и сосет так хорошо, что Саша готов кричать его имя на весь дом, стеная и задыхаясь от подступающего оргазма.       Петербург не отрывает взгляда от мелькающей где-то там внизу, на уровне его пояса, макушки. Смотрит внимательно, как собственный член скрывается во рту Михаила, плывет только от этого зрелища, дрожащей рукой приглаживая растрепавшиеся светлые пряди и стараясь подарить хоть толику ласки, показывая, как ему сейчас хорошо. Слишком. Продержаться достаточно долго – невыносимая и непосильная для Романова задача. - Миша… - зовет сквозь негу, понимая, что не может больше, - погоди, я ведь не выдержу, я сейчас…       Москва не слушается, заглатывает до конца, сжимаясь глоткой, и Петербург не выдерживает, чувствуя, как оргазм прошивает все тело от макушки до кончиков пальцев. Толкается сам, сотрясаясь и не сдерживая громкого стона вперемешку с любимым именем. Если бы не подхвативший его Михаил, точно бы упал, потеряв равновесие. Москва ловко подскакивает с колен, подхватывая любовника и прижимая Сашу к себе, упираясь в бедро Романова собственной эрекцией. Питер ластится, утыкаясь носом в плечо и позволяя подхватить себя на руки. - Теперь можно и в спальню, - смеется Московский, облизывается, касаясь губами алеющей щеки, сцеловывая блестящую слезинку. Саша мычит что-то достаточно позитивное, обнимая Москву за шею и позволяя отнести себя на мягкую кровать. Терапия – процесс многоэтапный, а они ведь только начали.