Обратная сторона тьмы

Я понял, что мне нечего терять после того, как меня чуть не изнасиловали в туалете плаксы Миртл однокурсники. Спасло меня привидение. Меня уже наклонили, раздели ниже пояса и даже кинули заклинание Очищения, когда в туалет ворвался Драко с Креббом и Гойлом. Как потом оказалось, Миртл в своей истерике наткнулась на Кровавого барона, а тот предупредил первого попавшегося слизеринца. Им оказался Малфой. Слизеринцы раскидали насильников как кегли, оглушив и приклеив их к стенам. Драко отдал мне мантию, чтобы я прикрылся. Увидев того, кто на меня напал, я был оглушён, растоптан, разбит. Ладно, если бы это оказались друзья или сокурсники Седрика Диггори, разбитые смертью лидера факультета. Но это был Рон! Мой бывший лучший друг. А также Симус Финниган и Кормак МакЛагген. Я был в настолько неадекватном состоянии, что пропустил момент: как в туалет стремительно вошёл Снейп, как он отправил Патронус, как после прибежали: профессор МакГоннагал, мадам Помфри, директор Дамблдор. Пришёл в себя, как от пощёчины. Снейп требовал крови. А именно: исключения Рона и компании, с последующим дисциплинарным разбирательством. Слова директора о том, что: «это же дети, Северус, им надо дать второй шанс. Сейчас они принесут извинения, и мы забудем об этом инциденте», ‒ что-то переключили у меня в голове. Я так ушёл в себя, анализируя свою жизнь в мире магии, что не слышал, как мадам Помфри обращается ко мне, как Дамблдор освобождает Рона, Симуса и Кормака, как Снейп заливает мне что-то в рот. Я застыл, как муха в янтаре. Незнакомый термин «кататонический синдром» ‒ тоже не вырвал меня из потока размышлений. Меня куда-то вели, потом несли, что-то говорили, обращались. Ни «Энервейт», ни пощёчина, ни уговоры не могли оторвать меня от созерцания той пропасти, в которой я разбирал и рассматривал обломки своей жизни. Я вертел их и так и так, но склеить из них будущее не выходило. И я понял, что его у меня просто нет. Я одноразовый человек, консерва, которую берут с собой в путь, чтобы использовать, а потом выбросить пустую банку. Когда меня, наконец, оставили в покое, ‒ была уже глубокая ночь. Я осознал себя в постели Больничного крыла. Очки и палочка лежали рядом на столике. План созрел, но я вдруг понял, что мне не к кому обратиться. Нет доверенного лица, что поддержит меня в моём решении настолько безумном, насколько я чувствовал себя сейчас сам. Хотя… — Добби! — Гарри Поттер, сэр! — восторженные слова эхом забились под гулкими сводами. — Тише, пожалуйста. Добби замер. — Принеси мне пергамент, перо и чернила. И захвати из моих вещей мантию и карту. Добби не было несколько минут. За это время я приблизительно накидал текст письма. Когда он возник, с тихим хлопком и бережно прижатыми к щуплой груди вещами, я окончательно уверился в правильности своей затеи. Засветив маленький «Люмос», я написал: «Здравствуй, Том! Я сдаюсь. Завтра в 12:00, на центральной площади Хогсмида, я буду ждать тебя. У меня к тебе две просьбы: убей меня, пожалуйста, без предисловий и пыток. Никакой ценной информацией я не обладаю, поэтому нет причин пытать меня или мучить. И пусть это видят. Ты знаешь, какие слухи ходят в газетах. Что я сумасшедший и убийца. Что тебя нет.» А потом задумался. А зачем собственно Волдеморту раскрывать своё инкогнито? Ради чего? Достаточно просто проспонсировать несколько публикаций. Тем более моё появление с телом Диггори свидетельствует против меня. Из меня легко сейчас сделать политический труп. Не то, чтобы я стремился в политику. Но эти публикации ‒ меня убивали. В буквальном смысле. Я устал от ненависти. А остальное сделают школьные «друзья». Они уже делают. Всё началось с косых взглядов и шепотков. Потом был бойкот. Потом зелья в еду и постель. А потом, дошло и до нападений из-за угла. Если бы не Миртл, то меня бы изнасиловали в туалете. Моя проблема была в том, что несмотря на готовность умереть, ‒ я боялся боли. Поэтому и не решился шагнуть с Астрономической башни или уйти в Запретный лес к акромантулам. Барти Крауч в личине Грюма как-то сказал, что Авада Кедавра была создана как медицинское заклинание, умерщвляющее безболезненно и не калеча тело. И был человек, который давно хотел применить его ко мне. Это неплохой шанс уйти из жизни, не теряя человеческого достоинства. Меня бы устроил и яд, но где его взять? Снейп никогда мне не поможет, он меня ненавидит, как бы не больше Волдеморта. А те яды, что подливали мне в сок, были скорее использованы для унижения. Они вызывали рвоту, понос, сыпь, колики ‒ но не смерть. Поэтому я продолжил: «Если ты не готов раскрывать своё инкогнито, передай с совой яд, который гарантированно убьёт меня. Я согласен даже написать признание, что ты на самом деле не возродился, а я ‒ сумасшедший. Лишь бы не было долгой агонии. Во всех смыслах. Пожалуйста. Очень жду ответа». — Добби? — Да, Гарри Поттер, сэр! — Отнеси это письмо в совятню и отправь его адресату. Утром я «очнулся» и попросил мадам Помфри не пускать ко мне посетителей. Даже Дамблдора. Особенно Дамблдора. Я слышал за ширмой, как старик пытался проникнуть ко мне, но мадам билась как львица. Я её зауважал. Что мне может сказать этот … манипулятор, который сделал из меня марионетку, скрывая за добрыми дедовскими улыбками страшную суть? В десять, передо мной возник неизвестный домовик и передал мне короткую записку. Её содержание было кратким и незамысловатым. «Буду. Если это ловушка, Хогвартс падёт и всех, кого я найду в твоих воспоминаниях и кто дорог тебе, выпотрошу на твоих глазах. ЛИЧНО. P.S. И не называй меня Том!» В 11 часов утра, ходом, ведущим в «Сладкое королевство», я пробирался к месту назначения и надеялся, что желание Волдеморта меня убить ‒ будет больше, чем желание меня помучить. Сегодня суббота, ‒ свидетелей будет достаточно. Надеюсь, никто не пострадает, но откровенно говоря, ‒ мне наплевать. Лишь Гермиона, Луна и Невилл поддерживали меня, тем самым, сами став изгоями. Ну и Слизерин ‒ просто меня игнорировал. Зная своих друзей, я был уверен, что они в Хогсмид не пойдут. Герми и Нев будут учиться, а Луна ‒ скорее всего пойдёт кормить фестралов. В 11:59 я, стоя на центральной площади, скинул мантию и запихнул её в карман пижамных штанов. Туда же спрятал палочку. Мне они больше не пригодятся, но кидать их в октябрьскую жидкую грязь я не хотел. То, что я сам туда упаду через минуту, меня не волновало. Также, я снял очки, сломал их к чертям и откинул в сторону. Как же они мне надоели! На меня начали обращать внимание, но тут раздались хлопки множества аппараций и всю площадь окружили пожиратели в масках и плащах. На мгновение всё замерло. А потом раздался женский визг, который обрушил лавину паники. Но я ничего этого не видел. Я с удивлением рассматривал Тома Реддла. Он выглядел как фантом из дневника, но постарше. Те же высокие острые скулы, прямой нос, красиво вылепленные губы, высокий лоб, густые тёмные волосы. Он был красив классической мужской красотой. И даже тёмно-вишнёвые глаза его не портили. Какая чушь лезет в голову перед смертью. А говорили, что вся жизнь проносится перед глазами. С другой стороны, Волдеморт определил всю мою жизнь, так что это неудивительно – разглядывать своего врага, проиграв ему последнюю схватку. Он поднял смоляную бровь, рассматривая меня, чуть склонил голову в бок. Не удивлюсь, если он считывал мои мысли. Я расправил плечи и улыбнулся. У моей смерти оказалось красивое лицо. Реддл изящным жестом поднял руку, в неё скользнула палочка, и глубоким баритоном произнёс: «Авада Кедавра». В этот момент меня дёрнуло и засосало в трубу, как при аппарации. Ну вот. А обещали, что будет не то, что не больно, а вообще без неприятных ощущений. А потом я понял, что стою в роскошной комнате, уперевшись ладонями в колени, в попытке отдышаться и не блевануть. Слишком странное и детализированное посмертие. Рядом что-то шевельнулось и я отпрыгнул, дёргая палочку из штанов. Она запуталась, зацепившись за мантию, я оступился и упал ничком, зацепив по дороге головой угол кресла. И наступила, наконец, благословенная темнота.

***

— Поттер! Я дёрнулся, открывая глаза. Вместо привычного ало-золотого балдахина было что-то зелёное, на основательной дубовой раме. Без очков предметы на расстоянии выглядели размыто. Я дёрнул головой и застонал от дикой боли, прострелившей затылок. Перед глазами расцвели разноцветные круги. — Не дёргайся, глупый ты мальчишка! Где я и почему тут Снейп? Я осторожно скосил глаза. Действительно, Снейп ‒ собственной унылой персоной. Только не в привычной мантии, глухо застёгнутой до подбородка, а в рубашке с закатанными рукавами. Я автоматически отметил, что у него узкие изящные кисти, тонкие запястья и сухие, увитые мускулами, предплечья. Одно пятнала метка, которую он даже не подумал скрыть. — Где я? — голос был ломким и сухим, как шуршащая бумага. — Кому вы вчера писали письмо и просили яду? — Волдеморту? — Обращаться к нему Тёмный Лорд. Не хамить. Не мямлить. В глаза не смотреть, если не попросит. — Дышать можно? ‒ съязвил я. — Вы в своём репертуаре... Жить хотите? — Нет. — Северус, ты неправильно спрашиваешь. Боли хочешь, Поттер? — спросил стремительно вошедший Волдеморт. — Нет. — Вот и отлично. Значит, мы договоримся, ‒ ухмыльнулся Том.

***

Всё оказалось просто и жутко одновременно. Я — крестраж. То есть сосуд для кусочка души Тома Реддла. Создал он меня не специально. К родителям моим пришёл на переговоры. А там что-то пошло не так. Почему что-то? Потому что сам Реддл не помнил ничего, лишь как он стучит в дверь дома Поттер-хауса. О крестраже узнал Снейп. И рассказал Реддлу, который после возрождения занимался проблемой восстановления своего разума, значительно пошатнувшегося до падения в 1981 году. Планы Дамблдора на меня были просты как деревянная линейка: принудить уничтожить все существующие крестражи, а потом ‒ дать возможность эпично умереть, подставив чугунную башку под Аваду Реддла. Какая ирония. Крестраж идёт в поход за крестражами. Сам Реддл после объединения души решил, что одного крестража в Нагайне ему будет достаточно и собирался сделать из Дамблдора политический труп, потихоньку насаждая своих людей в министерстве и дискредитируя старика по всем фронтам. Но информация о моём статусе сменила его планы. Со мной собирались заключить союз, именно поэтому Слизерин в этом году сохранял нейтралитет по отношению ко мне. Если бы не травля, с последующим инцидентом и моим письмом, то на Рождественские каникулы я бы оказался за столом переговоров. — Но так даже лучше, — резюмировал Реддл, улыбаясь лишь уголками губ. — Ты на своей шкуре испытал, что может сделать с тобой старик, если захочет. Как и я в своё время. Так что ты должен оценить, что я планировал убить старикашку в следующем году. Но поковырявшись в твоих мозгах, уж извини, понял, что он совсем потерял связь с реальностью и становится непредсказуемым, а от того, ‒ опасным. Его смерть придётся форсировать. Поэтому пока ты отлёживал бока, я придумал план по его уничтожению. Фактически я его приговорил. Всех приговорил. — Всех?! — я вскинулся в ужасе. — Жалеешь их, соплежуй? — Но там были и невиновные?! — Да не дёргайся ты. Никто твоих невиновных не трогает. Учатся себе и горя не знают. Но вот некоторых ‒ мы накажем. И, думаю, ты оценишь моё искусство причинять боль. Я откинулся на подушки. Голова пухла от информации и сердце бешено стучало. Я переживал за Гермиону, с её безрассудной смелостью, Невилла, потенциальное дитя пророчества, и Луну, настолько оторванную от реальности, что она погладит верёвку, на которой её соберутся вешать. Реддл хмыкнул, наблюдая за калейдоскопом эмоций на моём лице. — Грейнджер перевелась на Райвенкло, кстати. А Лонгботтом ‒ на Слизерин. — Они живы?! — Северус, скажи, как ты его учил и не убил? — С трудом, мой Лорд, с трудом, ‒ обреченно выдохнул Снейп. — Живы, конечно. Я жесток, но я не маньяк. — Это говорит человек, который играл со мной как кошка с мышью на кладбище, перед тем как убить! — Я, знаешь ли, возродился. Был несколько раздражён. — Несколько?! — Вы ещё подеритесь, — хмыкнул Снейп, и я понял, что Волдеморт навис надо мной, а я тычу в него кулаком. Не испытывая при этом ни страха, ни пиетета. Как если бы я пикировался с Роном. Вспомнив рыжего, я передёрнул плечами. Реддл отстранился. — Подожди, но ты ведь инсценировал мою смерть?! Не может же у меня быть такого дурацкого посмертия? — Инсценировал. Вместо тебя домовик подложил гомункула. Пока народ будет оплакивать тебя, должно выйти несколько пронзительных статей, о том, какой ты был хороший мальчик, но Дамблдор подсунул тебя маглам, которые тебя били. Более того, он ещё и запустил руку в твой сейф. Об этом тоже расскажут. Твой труп я швырнул старику в лицо и при журналистах предъявил твоё письмо и обвинение его в халатном отношении и покрытии лиц, доведших тебя до самоубийства. Заодно посмотрел на то, кто и как реагирует на твой труп. — То есть ты ещё и развлекался за мой счёт? — Ну ты же развлекался? — И как ты планируешь меня оживить? — Завтра похороны. Восстанешь из гроба прямо на глазах у толпы, становясь живым символом. Фениксом. Про то, что я убил тебя по твоей же просьбе, все знают. Твоё письмо без редактуры уже опубликовано в газете. Восстанешь и расскажешь, как я неотразим, хорош и прекрасен, что я единственный, кто тебя поддержал в сложную минуту и что переходишь на мою сторону. — На сторону тьмы… А печеньки у вас там есть? — Поттер! — это Снейповское «Поттер» просто прекрасно. Почему я раньше этого не понимал? — Я не понимаю, как ты попал на Гриффиндор? — ухмыльнулся Реддл. — Силой воли, шляпа хотела отправить меня на Слизерин. Прочувствованное «спасибо» от Снейпа ‒ положило начало нашей специфической дружбе. Но об этом я узнаю потом. Реддл выпрямился и официально заявил: — Я стану твоим магическим опекуном. Это будет гарантом моих добрых намерений в отношении тебя. — Что потребуется от меня? — Поддержка на выборах определённого кандидата, интервью и фотосессии в нескольких изданиях на заданные темы. Это тебе уже Люциус расскажет подробнее, он этим занимается. Да, и вернёшься в школу. — Нет! — Вернёшься! Переведёшься на Слизерин. Снейп в трагическом жесте закрыл лицо рукой. Реддл хмыкнул. — Будешь учиться так, чтобы от зубов отскакивало. Я разрешаю тебе его наказывать, Северус. Жалящее тебе в помощь. — Тот сразу приободрился. — В общем я хочу, чтобы ты как и раньше, стал лидером факультета. А политическую стратегию мы выработаем. Естественно ты везде будешь поддерживать меня. То, что я стал твоим опекуном, будет освещено в прессе. Тебе нужно будет подтвердить в интервью, что Дамблдор манипулировал тобой, отправил к магглам, которые над тобой издевались и прочее и прочее. Я, как твой опекун, требую от тебя послушания и уважения к себе. — Мой крёстный! Я хочу иметь возможность с ним общаться. — Блэк, который благодаря Дамблдору 12 лет в Азкабане провёл? — уточнил он у Снейпа. — Да. — Да, пожалуйста. Северус с ним поработает, ему, кажется, мозги лечить надо. Ох уж эти Блэки. Будто Беллы мне мало. Да, на каникулы будешь приезжать в Мракс-хаус. Будешь меня раздражать, Жалящие и Круцио станут твоими постоянными друзьями. Ты меня услышал? — А может Аваду? — Идиот! — с чувством сказал Снейп.

***

Я лежал в гробу и слушал прощальные речи. Некоторые были очень интересными. Дамблдор, несмотря на всеобщее осуждение, имел наглость прийти на церемонию прощания и сидел в первом ряду с трагическим лицом. Когда он взял слово, я сел, обвиняюще протягивая в его сторону руку. Что тут началось! Паника, плач, крик, старик осел с бледным лицом, а я, пользуясь общей суматохой, выбрался из неудобного ложа, подошёл к конторке, промочил горло и начал свою обвинительную речь. Прямо напротив меня сидела Скитер и, полыхая глазами, строчила в блокноте как сумасшедшая. Фотограф снимал. Народ плакал и смеялся. Я говорил. Около Дамблдора суетилась мадам Помфри. А потом подошло несколько авроров. Когда я закончил, именно они спасли старика от суда Линча. Но не спасли от суда Магии. Конторка предусмотрительно стояла на пентаграмме, присыпанной для конспирации землёй. Прямо там я порезал оба запястья и, проливая свою кровь, призвал Магию на суд. Магия признала Дамблдора виновным. — Наказание: лишаю его посмертия и дарю ему очень долгую жизнь. ‒ потусторонний голос звучал из ниоткуда и отовсюду одновременно. После этого ноги старика начали превращаться в камень, он вначале кричал, потом орал, потом сорвался на визг. Пока окаменение не достигло шеи и связок. Так и застыл с разинутым ртом и выпученными глазами. — Я сохраняю виновному разум. Он будет осознавать каждый миг и каждое мгновение своей жизни. Кроме тех моментов, когда к нему будут приходить сны. В этих снах он будет маленьким мальчиком в очках, перевязанных скотчем. Его будут бить, шпынять, нагружать непосильной работой, запирать в чулане. И так сотни лет, пока он не раскается. А раскается он нескоро. С похорон я ушёл вместе с Томом в аврорат, где с него были сняты все обвинения в моём убийстве. Он признался в инсценировке, которая была необходима, чтобы сохранить мою жизнь и подвести Дамблдора к суду Магии. На следующий день Реддл стал моим официальным опекуном. Статую разместили в Министерстве Магии. Охрана не раз жаловалась, что иногда по ночам из неё раздаются стоны и крики ужаса. А моих обидчиков наказал лично Том. Все, кого он увидел в моих воспоминаниях и воспоминаниях моих друзей, исключили из школы, лишили магии и отправили по детским приютам с дурной репутацией. Рона изнасиловали в первую же неделю пребывания. Симусу сломали позвоночник на физкультуре. А Кормака МакЛаггена травмировали в прачечной так, что теперь он не может говорить. Судьбу остальных я не узнавал. Я вернулся в школу, перевёлся на Слизерин и принялся за учёбу. Подружился с Малфоем. Снейп стал преподавать ЗОТИ, что спасло его и меня от смертоубийства. Нашим деканом и преподавателем зельеварения стал Слизнорт. Слизнорт благоволил мне и зелья стали выходить у меня вполне приличного качества. Видимо достаточно было не сверлить меня тяжёлым взглядом и не отпускать ехидных комментариев. Том стал директором Хогвартса. На мой вопрос, зачем ему это, сказал, что такого придурка как я оставлять без присмотра просто опасно. Все каникулы я теперь проводил в Мракс-хаусе. Туда же приезжал Сириус. Он и Антонин Долохов натаскивали меня в боёвке. Снейп мучал индивидуальными уроками по зельям. А Том обучал тёмной магии и ритуалам. В итоге Хогвартс я закончил с высшими баллами по всем предметам. Со Снейпом, как я уже говорил, мне удалось даже подружиться. Особенно после того, как он всыпал на дуэли Сириусу так, что тот перестал называть его Нюнчиком и предложил встречаться. Снейп вначале плевался ядом и шипел сквозь стиснутые зубы, но потом согласился пойти на свидание. А с Томом. Вначале всё было сложно. И я частенько выводил его из себя, нарываясь на Жалящие. Однажды даже на Круцио, когда в погоне за снитчем чуть не расплющил себя о землю в финте Вронского. Метла не выдержала напряжения и рассыпалась буквально на части. Он спас меня, а потом, утащив с поля в кабинет, наказал. Месяц я с ним не разговаривал и не хотел ехать на пасхальные каникулы домой. И Том тогда впервые передо мной извинился. Том вообще во многих вещах стал для меня первым человеком.

***

Том был первым человеком, который попытался меня убить. Том был первым человеком, показавшим мне море. Я влюбился в него окончательно и бесповоротно. До сих пор, море ‒ самое большое удовольствие из возможных. Том был первым человеком, давшим понять, что мир большой. На летние каникулы мы посещали несколько стран, а иногда и континентов. Том был первым человеком, доказавшим мне, что я не урод. Что выделяться, отличаться – это нормально. Том был первым человеком, показавшим мне, что меня можно любить. Просто так. За то что я, это я. Том был первым человеком, кто объяснил, что в сексе нет запретных тем, если они устраивают двоих, оказавшихся в одной постели. Том был первым человеком, кто поцеловал меня по-настоящему. Том был первым человеком, которому я полностью и без остатка отдал себя. Том был первым человеком, который учил меня со всей самоотдачей. Том был первым человеком, который показал мне, где я не прав, не унижая и не оскорбляя. Том был первым человеком, с которым я понял, что боль это не всегда плохо. А иногда ‒ очень хорошо. Том был первым человеком, доказавшим мне, что я что-то значу сам по себе. Том был первым человеком, готовым отдать за меня свою жизнь. Том был первым человеком, который боялся меня потерять до беспамятства. Том был первым человеком, который ревновал меня даже к столбу. Том был первым человеком, знавшим меня от макушки до пяток. Том был первым человеком, подарившим мне мой первый оргазм. Том был первым человеком, заставившим вновь верить. Но только ему. Том был первым человеком, видевшим меня всяким. Пьяным, плачущим, больным, в истерике, слабым. Том был первым человеком, которого я полюбил. Том был первым человеком, который сделал меня своим. А себя – моим. Том был первым человеком, отомстившим за меня. Том был первым человеком, противопоставившим меня миру. Том был первым человеком и последним. Единственным.

***

А ещё в Томе жил другой человек. Я называл эту ипостась бабушка. Появлялась бабушка обычно ввиду грозящих мне опасностей, а именно голод, холод, потенциально травмоопасные ситуации или плохая компания. Так я вынужден был есть на завтрак овсянку, хотя хотел тост с джемом. Тост я тоже получал, но «растущему организму нужны белки и сложные углеводы». Порции запихиваемой в меня еды были просто устрашающими. Даже в Большом зале я ловил взгляд его вишнёвых глаз, контролирующих, что я ем или пью. Я был обвешан порталами и артефактами с ног до головы. Артефакт определяющий яды, экстренный порт-ключ в Мракс-Хаус, вставленный в зуб безоар, запасная палочка в ножнах на голени, ещё один порт-ключ к Тому, где бы он ни находился. Следилки, маячки и прочее и прочее. Только в заднице у меня не было артефакта. Да и то, только потому, что Том до неё ещё не добрался. Ещё его бабушке казалось, что я всё время мёрзну. Поэтому мой гардероб рвался от подбитых мехом мантий, аудитории где я находился, сами по себе нагревались в момент моего прихода, а Филч не выпускал меня на улицу без шарфа, перчаток и шапки, если температура была меньше 12 градусов. В квиддич после того случая играть мне было запрещено. Запретный лес стал действительно запретным. А когда я сбежал в него в знак протеста, Том отнял у меня мантию-невидимку до окончания Хогвартса. В Хогсмид я ходил под охраной Долохова или братьев Лестрейндж, распугивая своих сокурсников. Только смелая Гермиона, невозмутимый Невилл или рассеянная Луна составляли мне компанию. После того, как я напился в Выручай-комнате с Креббом и Гойлом, мне было запрещено приближаться к ним более чем на три метра. Это было страшно неудобно, мы жили в одном общежитии и посещали одни пары. Я психанул и сбежал с метлой летать над запретным лесом. За что был посажен под домашний арест на всё Рождество. Но добился, чтобы запрет сняли, под обещание не пить больше вне компании своего опекуна. Как я его полюбил? Сложно сказать. Слишком много он дал мне, чтобы это игнорировать. Слишком важным человеком он стал. Думаю, это было неизбежно. Я умирал от невозможности раскрыть свои чувства. Боялся быть отвергнутым. Маялся и страдал. Пока Драко не предложил мне встречаться. Я подумал и согласился. Всё равно стать Тому тем, кем я хотел, шансов я не видел. Как об этом узнал Том, история умалчивает. Но когда, 14 февраля, я получил признание и предложение встречаться от Малфоя за завтраком в Большом Зале - сразу был вызван в кабинет к директору. Том меня к себе вызывал по любому поводу и без, так что шёл я туда, не подозревая чем это закончится. Начал чихвостить он меня с порога. За огромное количество валентинок, за то, что строю глазки всем подряд, за то, что распущенный и думаю не об учёбе. Когда я сказал, что это поклёп и отвергаю эти обвинения, особенно учитывая что я до сих пор ни с кем ни разу даже не поцеловался, кинул мне в лицо обвинение, что я дал согласие встречаться с Малфоем. — Ну дал, и что? Что не так с Драко? Он из хорошей семьи, у него серьёзные намерения, но даже если бы это было и не так, тебе какое дело? — Мне?! Я твой опекун! — Ты не опекун, а гиперопекун! Ты запретил мне летать, играть в квиддич, отнял мантию. Трахаться мне ещё запрети! — И запрещу! Никакого секса до семнадцати лет! — А я и не собирался заниматься им до семнадцати! Но ты не можешь мне запретить строить отношения! Ты мне не муж! — Могу! И запрещу! И муж! Будущий... — Вот тут я просто потерял дар речи и несколько мгновений смотрел в полыхающие красным глаза Тома. Я совсем его не боялся. Да и можно ли бояться того, кого любишь. — Что-то я не слышал ни предложения, ни признания, — сказал я тихо. — Этот скользкий выблядок Малфоя меня опередил. — Я никогда не слышал, чтобы Том использовал нецензурную лексику. — Драко не выблядок, а рождён в официальном браке, — совершенно автоматически ляпнул я. — Защищаешь его! Он твой любовник? — Том – ты больной. В Мунго тебе выделят отдельную палату. Но стоит начать с мадам Помфри. У неё обширный опыт лечения психологических проблем. Но в этот момент сильные руки дёрнули меня из кресла, а жадные губы собственнически накрыли мой рот. У Тёмного Лорда закончились аргументы. Раньше - мне прилетало Жалящим. После этого дня, все споры заканчивались тем, что мне затыкали рот поцелуем. Я рад был такому прогрессу, хоть и не так представлял себе первый поцелуй. Вышел я через час, встрёпанный, красный и с распухшими от поцелуев губами. Том выпнул меня, потребовав, чтобы я прямо сейчас пошёл и отказал Малфою. Бедный Драко, знал бы он, кому попытался перейти дорогу. А вечером меня ждал романтический ужин в Париже. Том ухаживал за мной долго, упорно и очень красиво. Не то чтобы я сопротивлялся, но мне было очень приятно. Никогда не думал, что обратная сторона Тьмы так привлекательна. И да, там были печеньки. В постели я оказался у него через месяц, но своё обещание про «никакого секса до семнадцатилетия» он сдержал. Чего нам обоим это стоило, даже вспоминать не хочу. Распухшие от поцелуев губы, пятнистые от засосов шеи и наработанное мастерство в минетах (с моей стороны. Том все это прекрасно умел, что питало мою ревность). В день моего семнадцатилетия мы объявили о помолвке. А через месяц - сочетались браком. Моя жизнь: с властным, опытным, сумасшедшем в своей любви Тёмным - не была лёгкой. Но другой жизни я не хотел. Я помню момент, когда понял, что у меня нет будущего. А Том - мне это будущее подарил, вместе с собой в придачу. И я полюбил его и принял, таким, какой он есть. За ту, обратную сторону Тьмы.