Close Your Eyes, Darling, and See Only Me

Лань Сичэнь горячечно мерил шагами тёмный коридор, не отрывая взгляда от пола. Он не был уверен в том, чего ждёт, но отдалённое эхо страха заполняло его до краёв с каждым ударом сердца, что гремел грозой в его ушах. Сквозь пелену ужаса, туманившего его мысли, проступала уверенность лишь в том, что он в Пристани Лотоса, ночная охота кончилась неудачно, сам он остался невредим. Он ждал, ждал кого-то, кто заполнил бы все его мысли, кого-то, кто должен был выжить, в ином случае он сошёл бы с ума. Кем был этот кто-то? – Лань-цзунчжу, – низкий, ровный голос отразился от стен. Лань Сичэнь обернулся и почувствовал, как напряглись его плечи, стоило ему увидеть пурпурную мантию лекаря и приметить нахмуренные брови слуги Цзян. – Его состояние стабильно. Вы можете увидеть его, но я должен предупредить, что он может быть без сознания ещё несколько часов, – спокойно проговорил лекарь, и узел волнения в животе Лань Сичэня чуть ослаб, распустившись скользкой шёлковой нитью. – Спасибо вам, – сказал он, вежливо кивнув, и, едва замечая ответный поклон целителя, бросился по коридору через дверь, наконец, – наконец! – оказываясь подле своего мужа. Он был жив. Это всё, что имело значение. Лицо Цзян Ваньиня было тусклым, бесцветным – даже веснушки на его носу были едва различимы на бумажно-белой коже; однако его сердце билось, его духовная энергия циркулировала, он дышал, и это означало, что Лань Сичэнь тоже мог дышать. Тонкий луч лунного света касался его лица, высвечивал его черты, делал их более резкими. Лишь встав на колени рядом с мужем, чтобы взять его за руку, Лань Сичэнь увидел кровь. Оттенок красного был тёмным, почти чёрным, он струился с кровати на пол, собираясь в выемках дерева, крадущимся хищником подбираясь всё ближе к верхним одеждам Лань Сичэня. Задыхаясь, он дёрнул ткань своих одежд прочь от жидкости и склонился над ужасающе неподвижным телом Цзян Ваньиня, чтобы найти рану, через которую выливалась его жизнь. – Лекарь! С ним что-то не так! – отчаянно крикнул он, но в павильоне было пусто, как в могиле живого человека. Неожиданно он застыл. Маленькая, тонкая рука скользнула вдоль его позвоночника в текучем и соблазнительном движении – так, как двинулась бы ядовитая змея, выбравшаяся из своего гнезда. – О, эр-гэ… до сих пор пытаешься спасти окружающих даже тогда, когда на кону твоя собственная жизнь. Голос был до боли знаком и ложно приятен, как, впрочем, всегда, но он звучал слишком высоко, воздушно – как если бы бормотание говорящего доносилось сквозь искажающую плоскость бытия. – Тебя здесь нет. Ты умер. Ты больше не сможешь навредить мне, – с отрывистым выдохом проговорил Сичэнь, сжимая свои рукава. Ему не нужно было поворачиваться, чтобы понять, кто был за ним. Этот демон пустил корни в его сердце, отравляя его, как первобытный страх. – Ещё как могу! – выдох Цзинь Гуанъяо блеснул оттенком восторга. Его рука тяжело легла на плечо Лань Сичэня, пригвоздив его к месту. – Хочешь знать почему? Это, пожалуй, самое смешное, эр-гэ! – Хватит, – прорычал он сквозь сжатые зубы, безуспешно пытаясь сбросить с себя чужую руку. – Даже после всего, что я сделал, ты не усвоил урок. – Цзинь Гуанъяо теперь был прямо перед ним, он парил, как призрак, а его лицо озаряла сумасшедшая улыбка, подчёркивающая ямочки на его щеках. – Хватит. – Всего после одного года ухаживаний ты вышел замуж за человека, который жестоко пытал избравших тёмный путь заклинателей, иногда детей забавы ради! Ты закрыл глаза на его ярость, с которой, ты знал, что не сможешь бороться, – и всему этому лишь одна причина: тебе болезненно нужны отношения. – Тон Цзинь Гуанъяо обратился скользким маслом, сочился оскорбительным сочувствием. Он игриво дёрнул лобную ленту Лань Сичэня, усмехнувшись, – Мой любимый, бедный, наивный. Ты хочешь доверять хоть кому-нибудь так отчаянно, что впустишь в свой дом, в свою постель кого угодно, как только с тобой пококетничают и попросят тебя о помощи. Ты никогда не задумывался о том, старался ли он преодолеть свои недостатки ради тебя? Почему-то я уверен, что едва ли он так самоотвержен. Кровь Сичэня вскипела. – Всё не так. Цзинь Гуанъяо вскинул брови, его большие тёмные глаза сделались круглыми. – Не так? Лань Сичэнь попытался оттолкнуть его одной рукой, но кулак прошёл прямо сквозь грудную клетку врага, и горячая, липкая кровь мгновенно пропитала подол его одежд. Неглубокое дыхание Цзян Ваньиня прерывалось, с каждой секундой становясь всё быстрей. – У меня нет времени! Неужели ты причинил мне недостаточно боли? – вскрикнул он осипшим голосом и ощутил вдруг, как пересохло его горло. – Я знаю, что больно, эр-гэ, но я пытаюсь помочь тебе. Не доверяй ему. Он заслуживает твоего доверия точно так же, как и я. – Лань Сичэнь почти хотел поверить ему – его вид сиял скорбью в серебре лунного света. Однако Лань Сичэнь стал сильней, он впитал в себя бесценную частичку стальной стойкости своего мужа и не отдаст её так просто. – Ты не заберёшь его у меня, – зашипел он, развеяв дух Цзинь Гуанъяо одним лишь взмахом руки. Холодные, наполненные ужасом глаза были последним, что рассеялось в прохладном воздухе. Он схватил руку Цзян Ваньиня, чтобы наполнить духовной энергией его меридианы, и нахмурился. Что-то было не так. Энергия Цзян Ваньиня ритмично и без сбоев циркулировала внутри него. Никаких физических признаков того, что он ранен, не было; однако, несмотря на это он выглядел ужасно больным. – Ваньинь? – прошептал он, наклоняясь, чтобы рассмотреть лицо мужа. Глаза Ваньиня распахнулись. Лань Сичэнь ахнул, когда сверкающий пурпурной молнией кинжал воткнулся в его живот. – Почему ты не мог спокойно оставаться в неведении, Лань Хуань? – печально вздохнул Цзян Ваньинь, крепко сжимая нож. – Наш союз складывался так хорошо. И ты поверил мне! Это оказалось так просто. – Что… О чём ты говоришь? – прохрипел Лань Сичэнь сквозь ослепляющую, обжигающую боль, разливающуюся спазмами по его венам. – Я не могу раскрыть всего, дорогой. Если твой дух всё же останется здесь, ты доставишь мне множество неприятностей, – мягко делился с ним размышлениями Цзян Ваньинь, согревая его ухо тёплым дыханием. – В этом нет никакого смысла, – прохрипел Лань Сичэнь. – Это не ты. – О, Лань Хуань. Это всегда был я. – Клинок провернулся в его животе. Пульс Лань Сичэня замедлялся, но почему-то страшно было не от этого. – Ты просто не захотел это увидеть. Уголки его глаз обожгло слезами, чтобы мгновение спустя солёные капли покатились по его щекам вниз, к подбородку, затем скапывая на пол, смешиваясь с кровью… Только теперь это была не кровь Ваньиня, это была его собственная кровь, и он кричал от боли, и предательства, и печали, пока его духовная энергия выплёскивалась наружу, чтобы безуспешно залечить его рану, через которую вытекала его жизнь. – Ляньфан-цзунь был прав, – хихикнул Цзян Ваньинь. – Ты бросаешься в ловушку манипуляций, как только видишь искру чьей-нибудь боли. Лань Сичэнь подтянул колени к груди, хватая ртом воздух. – Лань Хуань, – пропел Цзян Ваньинь нежно, его голос обращался прерывистым шипением. – Лань Хуань, Лань Хуань, Лань Хуань… – Лань Хуань! Он распахнул глаза и тяжело вздохнул. Его спальные одежды были липкими и холодными от пота, а тёмные волосы прилипли к его открытому лбу. Сев кровати, он прижал руку к своей груди – туда, где бешено колотилось сердце, – и осторожно послал свою духовную энергию по цепочке через своё тело, чтобы проверить его. Всё было в порядке. Он был в порядке. А потом он развернулся и увидел Цзян Ваньиня рядом с собой. – Мне казалось, что ты никогда не проснёшься! – шёпотом прикрикнул его муж, странным образом придавая своему голосу горячечного рыка, при этом не повышая его (в Облачных глубинах запрещено шуметь). – Как раз тогда, когда нам показалось, что кошмары отступают! Ты в порядке? Прямо как во сне его лицо было расчерчено тенями в лунном свете; слабые морщинки вокруг его глаз и на лбу выказывали его беспокойство. Он потянулся рукой, возможно чтобы коснуться лица Лань Сичэня и вернуть того к себе, но тот оттолкнул его. Откинув запутавшиеся вокруг его ног во сне одеяла, тяжело и неровно дыша, Лань Сичэнь выскочил наружу, за порог ханьши, и упал коленями в мягкий свежевыпавший снег. Босые ноги жгло, и его голова прояснялась, а тёмные, острые, как лезвия, края ночи смягчались. Это был всего лишь сон. А-Яо был мёртв, его дух не смог бы достать его. Это было не что иное, как его глубоко укоренившиеся сомнения в себе, из-за которых он терял рассудок. Ваньинь никогда не предал бы его. Ваньинь никогда не предал бы его. Ваньинь никогда не предал бы его. Он не был уверен в том, насколько долго сидел в одиночестве, когда тихий, непривычно кроткий голос позвал его с порога. – А-Хуань? – Прости, – он прервал его почти сразу. – Я не злюсь на тебя. Это просто дурной сон. – Да что ты, блядь, говоришь, – решительно ответил Цзян Ваньинь, даря лёгкий, наполовину ненастоящий намёк на улыбку губам Лань Сичэня. Его муж осторожно положил ему руку на плечо и, когда он не отстранился, мягко побранил его, – пойдём внутрь. Ты замёрзнешь тут. «Не иди никуда с ним», – глухим гулом просипел голос А-Яо в его голове. – Я заварил чаю, принесёшь чашки? «Не пей. Что, если он отравлен?» – Лань Хуань? «Не отвечай. Не нужно, не впускай его». – Поговори со мной, А-Хуань. Что случилось? Я могу помочь? – попросил Цзян Ваньинь. А затем, неизбежно, словно облака, заслоняющие солнце, прозвучало: – Я сделал что-то не так? Возможно, это был его недостаток, возможно, он был слабым, возможно, ему не стоило дарить своё доверие этому сломленному мужчине, но Лань Сичэнь не мог заставить себя смотреть, как прекрасное лицо Цзян Ваньиня окутывает дымка ненависти к себе. Он поднялся с горсткой достоинства, что у него осталась, и обернулся, чтобы слабо улыбнуться своему мужу. – Чай – чудесная идея. – Итак. Твой сон, – начал Ваньинь после того, как поухаживал за своим мужем и заботливо его осмотрел: поставил перед ним чайник с дымящимся чаем, накрыл его плечи покрывалом, коснулся своей ладонью его лба, чтобы проверить, нет ли у него лихорадки, и, наконец, стукнул пальцем по его носу, чтобы «проверить рефлексы». (Лань Сичэнь быстро понял, что Ваньиню просто нравилось то, как морщился его нос, однако не собирался пресекать привычку мужа.) Тиски его страха ослабли, и всё, чего он хотел, – это положить голову на плечо Ваньиня и вновь заснуть. – Хорошо, – пробормотал он, хотя разумно было бы не трогать свои воспоминания. Кровь стыла в его жилах, когда он вытаскивал на поверхность сознания образ безумной улыбки Цзинь Гуанъяо, и он бессознательно проводил рукой по своему животу там, куда вошло лезвие Цзян Ваньиня. Он осознал вдруг, что это было тем местом, куда он ударил А-Яо. Он открыл рот, чтобы заговорить, чтобы успокоить, но всё, что вырвалось наружу, было резким, надрывным всхлипом. – О, – проговорил Цзян Ваньинь тихо, – о, мой любимый. Губы заклинателя поджались в тонкую линию, когда он обнял Лань Сичэня. Пять лет прошло, почему боль не утихла? – Нет, не надо, – выдохнул Лань Сичэнь сквозь слёзы. – Тебя достаточно. Я знаю, что мы оба сломлены, я знаю, что это тяжело, но тебя более чем достаточно для меня. – Я не заслуживаю тебя, – прошептал Цзян Ваньинь в его волосы, позволяя голове Лань Сичэня упасть на свою грудь. – Не говори так. Цзян Ваньинь ненадолго замолчал. – Это был Цзинь Гуанъяо, да? И… и я. – Его голос звучал слабо, с оттенком извинения, даже несмотря на то, что он не был ни в чём виноват. В груди Лань Сичэня потяжелело от злости на мощное чувство ненависти к самому себе, разъедавшего человека, которого он так сильно любил. Что он мог сказать, чтобы сделать лучше, чтобы раскрыть его глаза? Спустя год ухаживаний и год брака он всё ещё порой чувствовал себя ничтожным. Он кивнул. – Ты был ранен, но я не мог понять, что не так. А-Яо… Цзинь Гуанъяо отвлекал меня, говорил мне, что я доверился тебе слишком просто, называл меня наивным. В конце я заставил его исчезнуть, но потом… ты проснулся и… и вонзил в меня кинжал. Ваньинь резко выдохнул, сжимая Лань Сичэня крепко в объятиях, прежде чем нерешительно отстраниться, будто остерегаясь, мог сделать больно вновь, просто находясь рядом. Лань Сичэнь отчаянно схватил его за руку, глядя на него серьёзными янтарными глазами. «Не уходи», – умолял он безмолвно. Цзян Ваньинь поджал губы и медленно опустился обратно на своё место, позволяя Лань Сичэню вновь прильнуть к нему. Цзян Ваньинь открыл рот, чтобы заговорить. – Ваньинь, если ты начнёшь извиняться за то, что ты ударил меня клинком в сомнительном сне, я окружу тебя заботой так тщательно, что ты не оправишься от чувства признания, – Лань Сичэнь не дал сказать ему ни слова, прижимаясь щекой к плечу Цзян Ваньиня. Его муж неловко фыркнул. – О, да ты жесток. – Мгм, и ты будешь доволен собой и своими достижениями настолько, что уйдёшь с поста главы и будешь проводить всё своё время со мной, будешь целыми днями позировать для моих картин и готовить мне еду, от которой не тошнит. – То есть ты признаёшь, что еда в Облачных Глубинах вызывает только желание пойти проблеваться? – Конечно. Отчего, по-твоему, я согласился проводить по полгода в Пристани Лотоса? – Я думал, потому что брак – это, прежде всего, об уступках. Сразу нужно было догадаться, что ты любишь меня за мою еду, коварный ты засранец. – Ты восхитителен, Ваньинь, – Сичэнь не медлил с ответом, поцеловав затем ключицу мужа. – Эй, у нас тут серьёзный разговор, А-Хуань! Перестань! Но теперь они оба смеялись, хихикали, как влюблённые подростки. Лань Сичэнь взял лицо Цзян Ваньиня в руки и осыпал короткими поцелуями его лоб, веки, нос и линию челюсти. Ваньинь сжал его кисти осторожно нежно и, всё ещё улыбаясь, потянул их вниз, чтобы положить на свои колени. – Я не… я не жду, что ты будешь мне доверять всегда и безоговорочно. Но столько людей причинили тебе боль, и я сделаю всё, что в моих силах, чтобы никогда не стать одним из них. Я делал вещи, о которых сожалею и никогда не перестану сожалеть, но с любовью к тебе… проще жить. Лань Хуань, ты… боги, я не знаю, как сказать это, – глава ордена Цзян неловко запнулся. Лань Сичэнь поймал его опущенный взгляд и посмотрел на него серьёзно. – Ты солнце и луна. Ты свет, который будит меня по утрам, и ласковое прикосновение заката, который усыпляет меня по вечерам. Ты миг тишины и желание быть услышанным. Ты источник радости в моей жизни и, наверное, станешь моей смертью. Ты несовершенен, и с тобой сложно, и иногда ты совершенно невозможен. Но ты всё. Всё, Ваньинь. – Ага, – выдохнул Ваньинь, его глаза сияли, – вот это. Лань Сичэнь поднял руку. «Я не закончил». – Я хочу быть рядом с тобой всегда, и то, что ты остаёшься рядом, чтобы защитить, даже тогда, когда я не справляюсь, – причина, по которой я доверяю тебе. Я доверяю тебе, потому что ты показал мне свои шрамы и потому что не ушёл, когда я показал свои. Я доверяю тебе, потому что ты здесь, обнимаешь меня после того, как я оттолкнул тебя за то, в чём не было твоей вины. Не может быть подлинной любви без доверия, Ваньинь, а я люблю тебя. Цзян Ваньинь закрыл лицо руками. – Я должен тебя утешать. Почему все серьёзные разговоры заканчиваются тем, что я превращаюсь в краснеющее чёрт знает что? – Потому что ты вышел замуж за глупца, который не умеет держать язык за зубами, – гордо провозгласил Лань Сичэнь. Его муж улыбнулся своей потрясающей улыбкой. – Верно. И я люблю его. Даже если не знаю, как сказать об этом, я люблю его. Сичэнь отвернулся с подозрительно краснеющими глазами. – Вот дерьмо, я что, снова довёл тебя до слёз? Пожалуйста, не плачь! – умолял Ваньинь, беспокоясь за подол своей мантии. – Я в порядке, Ваньинь, я в порядке! Просто слишком эмоциональный момент… Ты выбрал не самое лучшее время для признаний – моё сердце не способно выдержать столько подтверждений твоим чувствам! Цзян Ваньинь запрокинул голову и засмеялся, громко и беззаботно и совершенно очаровательно. – Звучит так, будто ты чувствуешь себя лучше, дорогой. Вернёмся в постель, чай в любом случае остыл. – Ты ведь подаришь мне ещё одно подтверждение, когда мы доберёмся до спальни? – Как будто кто-то заставляет тебя выпрашивать у меня разрешение пообниматься, шут гороховый. В объятиях человека, с которым поклялся провести всю свою жизнь, Лань Сичэнь позволил своим мыслям обратиться мягкой надеждой, затем погрузившись в сон без сновидений. Возможно, не всё было идеально. Возможно, ни один из них больше никогда не почувствует себя цельным. Но они были счастливы. Они были друг у друга, и у каждого из них были свои шрамы, которые, однако, постепенно затягивались с каждым словом нежности, и у них была любовь, которой суждено было длиться долго-долго. И, возможно, этого было достаточно.