Узники

      В свои скромные четырнадцать Мо Сюаньюй уже сошелся ростом со старшим братом. Вот только сам он неуклюж и до безумия стеснителен, в отличие от раскованного и уютного Гуанъяо. Напротив Мо Сюаньюя тот совсем крохотный, весь изысканный и мягкий. У него весенняя красота, точеные линии скул и раскосые лисьи глаза в обрамлении черных ресниц, у Мо Сюаньюя — юношеская угловатость, чуть кривоватые ноги и шрам внизу поясницы от плети. Мо Сюаньюй не по годам робок и боязлив, ему бы копаться в целительских свитках и натачивать серебряные иглы, а не мечом на тренировочной площадке махать, но отец не поймет. Он и так поглядывал на младшего сына без всякого выражения, словно тот был рядовым адептом, не выговаривающим сложные названия тварей, а скажи ему Мо Сюаньюй, что хочет стать целителем, и вовсе бы удавил в отвращении и грубости. Но вместо всего этого он старательно вычерчивал на отсыревших досках изломанные знаки собственной кровью.       Ему всего двадцать семь…       Цена за свободу была слишком высока, и Мо Сюаньюй был бы рад не знать ее вкуса еще очень долго, однако коварная судьба распорядилась иначе. Ему на роду было суждено стать изгоем, неудачником. И Гуанъяо это тоже знал. Вернее, даже не знал, а самостоятельно рассчитал. Ведь именно с подачи его легкой руки в книге жизни Мо Сюаньюя появились новые строки, чернеющие зловеще и поглядывающие на него угрюмо. Также, как когда-то давно, смотрели на него письмена Старейшины Илин, написанные мелким убористым почерком. В них, в отличие от ядовитой сладости чужих слов, было спасение. Он мог подарить жизнь давно почившему человеку, чтобы тот закрыл слепые пятна в своей сложной истории, чтобы очистил наконец свое имя и подарил Гуанъяо расплату. В последнее, правда, верилось не сильно, и думалось об агонии старшего брата болезненно. Поэтому Мо Сюаньюй старался не представлять, какой могла бы быть его смерть. Дурацкие слезы и без того скрывали мир от его отчаянного взора.       Кровавые символы расплывались перед глазами. Мо Сюаньюй даже боялся, что стер некоторые из них, неосторожно переползая с места на место, чтобы вышел ровный круг призыва. Однако вдоволь проморгавшись, он убедился, что в нем говорили всего лишь страх и неуверенность. Исчезать на самом деле было жутко и противоестественно. Мо Сюаньюй мог бы собрать свои жалкие пожитки и покинуть осточертевшую деревню, мог бы жить вдали, выстроив собственный домик и торговав рисом, но он все уже решил. Последние знаки он выводил с особой тщательностью, старательно выдавливая из посиневшего и порядком опухшего пальца кровь. Подушечки уже саднили, натертые и полные заноз. Он исколол ритуальным кинжалом все пальцы, и теперь их жгло огнем. Боль пульсировала и разливалась под кожей, Мо Сюаньюй глухо всхлипывал и думал о том, что все это скоро закончится. Круг наконец-то замкнулся.       Он полоснул по запястью, не глядя. Вспышка резкой боли пронзила его руку и прошила вплоть до плеча. Мо Сюаньюй вскрикнул, а затем, словно опомнившись, упрямо сцепил зубы. Ночь стремительно подходила к концу, первые робкие лучи солнечного света прокрадывались сквозь полоску горизонта, и Мо Сюаньюй боялся разбудить обитателей дома. Следующие три пореза он наносил с выверенной тщательностью, не позволяя дрожащей руке жалеть себя. Желудок скрутило от тошноты и боли. Скудный ужин подступил комком к горлу, а мир перед глазами снова стал расплывчатым. Сарайчик, в котором он ночевал, подозрительно кружился. Талисманы казались неуместно яркими и огромными, в ушах гадко звенел комариный писк, а кровь мерно капала на пол, впитываясь.       Не было ни злости, ни ненависти. Была лишь всепоглощающая усталость. А еще тоска. Мо Сюаньюй просто хотел немного отдохнуть. Сил хватило лишь на то, чтобы грустно усмехнуться, а затем тихо, но твердо прошептать:       — Я призываю в это тело мстительного темного духа. Пусть он придет и примет это жалкое подношение в качестве платы. Я желаю, чтобы дух занял эту плоть отныне и до самой смерти. Приди же, Старейшина Илин — Вэй Усянь.       Мир, казалось, раскололся надвое. Что-то грохотало в небе, как гроза, земля содрогалась в стенаниях, а боль выедала внутренности и выкручивала суставы. Мо Сюаньюй не знал, сколько это продлилось. Он пришел в себя, когда ему на плечо легла жесткая рука, удерживая. Напротив в странной, изломанной позе застыло его собственное тело. Оно больше походило на шарнирную куклу, которую можно было крутить из стороны в сторону, не сломав конечности, такое же гибкое и пластичное. Такое же бездушное. Тело продолжало лежать в центре круга, окруженное мощным барьером, который отталкивал голодные и темные души, что клубились вокруг освободившейся оболочки. Они кидались на защитный купол с жадным остервенением, и на мгновение Мо Сюаньюю стало страшно. Вдруг пробьются? Вдруг Старейшина Илин не успеет занять предлагаемое ему тело? Вдруг… Все это было зря?       Тяжелые колодки на руках он ощутил далеко не сразу. Они впивались в хрупкие запястья жестко и неприятно. Кожу под ними ощутимо жгло и сдавливало, словно от крапивницы. Мо Сюаньюй растерянно оглядел колодки, а затем принялся крутить головой. Он стоял чуть в отдалении от барьера, в чистых нижних одеяниях и совершенно босой. Души не обращали на новичка никакого внимания, оттеснив его на задворки. Место, в котором он оказался, определенно походило на царство усопших. Вокруг плотной сизой дымкой клубился туман, зябко окутывающий ноги. Земля была стылой и холодной, даже пахло тут как-то затхло и сперто. Чужая рука чуть надавила на плечо, вынуждая Мо Сюаньюя отвлечься от священного поста и перевести взгляд на человека, который застыл позади.       Старейшина Илин определенно был самым красивым мужчиной, которого Мо Сюаньюй когда-либо видел в своей недолгой жизни. Он имел острые, но привлекательные черты лица. В стальных глазах застыла лукавая хищность, тонкие губы сложились в осторожную улыбку. Длинные смоляные волосы густой рекой струились по плечам Старейшины, переходили на спину, схваченные алой лентой. Поверх черного ханьфу с красной отделкой был накинут серый дасюшэн, а за пояс небрежно заткнута знаменитая дьявольская флейта с нефритовым оберегом на конце. В правом ухе, кокетливо выглядывая из-за прядей, мерно болталась серьга в виде капли крови. В целом Вэй Усянь имел вид благородного и отчужденного небожителя, познавшего всю сущность бытия.       — Так не терпелось умереть? — с игривой насмешкой спросил Вэй Усянь и покосился на распластанное тело со смешанными эмоциями. — Мне очень приятно, что хоть кому-то я оказался так нужен в людском мире, что он даровал мне плоть, но я боюсь, что ты отдал свою жизнь напрасно. Прости.       — Это тело не достойно Вас, Старейшина, но и мне при рождении не приходилось выбирать, — смиренно отозвался Мо Сюаньюй. Он разглядывал высокого и статного мужчину с нескрываемым восхищением и трепетом. Голос слушался его слабо, грозился подвести в самый ответственный момент.       — Да нет же, глупый. Не в этом дело, — неожиданно мягко улыбнулся Вэй Усянь и как-то совсем по-отечески потрепал Мо Сюаньюя по макушке. Рука его была на удивление теплой и дарила лишь ласку. — Спасибо за этот жест, но, я думаю, тебе лучше вернуться, пока не поздно. Наверняка есть люди, которым ты не безразличен в том мире.       — Боюсь, они об этом не в курсе, — жестко, но вместе с тем и печально усмехнулся Мо Сюаньюй, стыдливо прикусывая губы. Старейшину не должны волновать его глупые душевные метания. — Даже если я вернусь, я истеку кровью и все равно умру. В этом нет никакого смысла. Ритуал был направлен на…       — Да-да, я знаю. Я его создал, — Вэй Усянь отмахнулся от ненужных пояснений, как от стайки назойливых мух. Он подошел к границе барьера поближе, одним своим видом отталкивая любопытные души. Они смиренно уступали ему дорогу, кланялись низко, едва ли не до земли, и не спешили выходить из поклона. Какое-то время Вэй Усянь молча разглядывал предложенную жертву. Чертил кончиками пальцев замысловатые узоры на прогнувшемся барьере, однако даже не пытался заступить за черту.       — Тебе и вправду некому помочь? — наконец спросил он задумчиво, после длительной паузы.       — Все так, Старейшина, — отозвался Мо Сюаньюй, сделал неуверенный шаг к нему, но, опомнившись, замер. Если души оказывали ему столько уважения, мог ли он сам, несмышленый юнец, позволить себе вольность и подойти? — Почему Вы не можете принять мое тело?       — По статусу не положено. Кроме того, я уже бы и не смог, — туманно пояснил Вэй Усянь, но только запутал и огорчил несчастного мученика. — Как тебя зовут?       — Мо Сюаньюй, Старейшина, — он попытался традиционно поклониться, однако взгляд снова зацепился за окольцовывающие его колодки. Пришлось лишь скромно и чуточку виновато склонить голову.       — Скажи, А-Юй, страшно умирать? — внезапно поинтересовался Вэй Усянь и обернулся на запутавшегося юношу. Должно быть, на лице у него отразился целый спектр сомнений и вопросов, раз Вэй Усянь как-то обреченно покачал головой.       — Ты даже не понимаешь, что умираешь, не так ли? Ты все еще жив и привязан к телу, несмотря на то, что душа покинула его. Не волнуйся, никто не понимает, пока им об этом не скажут. Ты уже одной ногой на пути в Диюй, к сожалению.       Мо Сюаньюй почувствовал, как горло у него внезапно перехватило. Глаза мерзко защипало от подступившей горечи. Одной ногой в Аду, значит? Обидно, как не посмотри. Разумеется, он не ждал, что его душу отправят на перерождение, однако не думал, что встреча с человеком, которого он многие годы боготворил, пройдет так холодно и неправильно. От досады и собственной наивности хотелось взвыть. Со стороны казалось, будто Старейшина Илин пришел поглумиться над ним. Однако ничего такого в его словах не было. Возникало ощущение, будто Вэй Усяню действительно было жаль.       Тьма смыкалась над их головами вязким кольцом. Души нестройно завывали каждый свою партию в хоре несмолкаемых голосов. Они больше не кидались на барьер, не ломали его с остервенением когтями, более того, даже смотреть не смели в ту сторону. Вокруг тела расплылось объемное кровавое пятно. Кожа у него сделалась бледной и безжизненной. Должно быть, и дышал то Мо Сюаньюй через раз. Значит, Старейшина Илин сказал правду? Он просто умирает? Вот так тихо, без болезненных отрывов души от тела? Без мучительной агонии и сонма воспоминаний, складывающихся в его жалкую жизнь?       Он пропустил момент, когда тьма пошла рябью, и из недр ее черного чрева выступил другой человек. Над головой его парило два странных облака с крупными глазками-бусинками и криво нарисованными киноварью ртами. У одного на импровизированном лице играла кривая ухмылочка, а на другом — уголки губ были печально опущены вниз. Впереди них пружинистой поступью шел высокий мужчина. В руках у него тускло мерцал бумажный фонарик, заливавший рассеянным оранжевым светом ворчливую мглу. Мо Сюаньюй видел приятный глазу дасюшэн мятного оттенка с искусной вышивкой бамбуковых стволов на рукавах, видел густую черную косу, украшенную аккуратной хрустальной шпилькой. Лицо человека скрывала белая маска без единой прорези для глаз, носа или рта. В правом ухе мерно покачивалась вытянутая полумесяцем обсидиановая серьга.       Мо Сюаньюя сковали беспокойство и смутное предчувствие. Человек и два облака были не самыми простыми душами, которые здесь обитали. Собственно, как и Старейшина Илин. Да и украшения эти… словно символы какие.       — Приветствую, судья Лу. Долго же Вы добирались сюда, — Вэй Усянь коротко кивнул подошедшему мужчине, а Мо Сюанюй почувствовал, как сердце сделало в груди испуганный кульбит. Грудь сдавило тугим болезненным корсетом. Он чувствовал, как его начинало трясти от банального осознания, куда он мог угодить.       — Не думал, что встречу в таком месте Чжуаньлун-вана, — несколько удивленно ответил мужчина и махнул длинным рукавом. Голос у него был низкий, полурычащий. Таких голосов Мо Сюаньюй раньше не встречал. Возникало ощущение, будто мужчина — загадочный судья Лу — говорил переливом сразу нескольких демонических голосов. — Должно быть, Вы нашли в прибывшей душе что-то, достойное внимания?       — Кроме того, что он пытался призвать душу, давно ставшую адским судьей? — на удивление высоко и чисто рассмеялся Вэй Усянь. — Если Вам не составит труда, я бы предпочел, чтобы Мо Сюаньюй какое-то время побыл под присмотром судьи Хуана, если это возможно. Пусть это будет моей благодарностью за его поступок. Не каждый смог бы хладнокровно перерезать себе вены, перед этим уже спустив прилично крови.       — Позвольте мне просмотреть память этой души и самому решить, куда его направить, — мягко, но тем не менее, непреклонно поправил судья Лу.       — Конечно, — благосклонно кивнул Вэй Усянь. — Это всего лишь маленькая просьба, и только Вам решать, выполнять ее или нет.       Вэй Усянь замолк, а Мо Сюаньюй внезапно ощутил острую потребность куда-нибудь присесть или вовсе по-девичьи свалиться в обморок. Разговоры Старейшины и судьи Лу были полны торжественной мрачности, пронизаны тайнами и противоречиями. Последний упоминал смутно знакомый титул, смысл которого как-то решительно ускользал из сознания Мо Сюаньюя. Если он правильно понял из тех крупиц информации, которую ему преподнесли, он находится в краю теней, мире, куда попадает всякая душа после смерти. Но вместо проводника за ним явились сразу два судьи, чтобы сопроводить его в Диюй. И одним из них, как ни странно и прискорбно это не звучало, был тот самый Старейшина Илин, которого он так хотел вернуть к жизни. Разве это не ирония?       В который раз решалась его судьба, а Мо Сюаньюй мог лишь обессиленно принимать уготованную ему участь.       Какое-то время Старейшина Илин и судья Лу вели между собой молчаливый диалог, пристально вглядываясь друг в друга, словно пытались прочесть что-то, ускользающее между строк. Наконец судья Лу зябко повел плечами и нетерпеливо махнул рукой. Два облака тут же окружили Мо Сюаньюя, как сопровождающий конвой, коснулись его висков с разных сторон. Неконтролируемая дрожь тут же прокатилась по телу, и Мо Сюаньюй позорно зажмурился, чтобы хоть как-то скрыть мелькнувший в глазах ужас. Казалось, его голову выворачивало наизнанку. Тупая ноющая боль пронзила затылок. Цветные картины сменяли друг друга, как в галлюцинации в бреду, и практически везде мелькала знакомая маленькая фигура Гуанъяо. Теперь все чувства, все сокровенное, которое Мо Сюаньюй столь бережливо хранил в своей душе, стало достоянием общественности. Фантомные прикосновения Гуанъяо блуждали по телу, губы жгло от забытых поцелуев, а горькая нежность металась внутри, словно загнанный в клетку зверь. Мо Сюаньюя душили слезы.       Что-то ужасное рвалось изнутри.       Судья Лу безжалостно ворошил старые, еще не до конца зажившие раны. Извлекал тьму из его сердца, складывая по крупицам в общее полотно. Мо Сюаньюй снова видел шедшее водными кругами зеркало, заново переживал приступ паники, когда в его слабые руки с постамента упала отрубленная голова… Затем все смешалось и превратилось в один бесконечно долгий день, полный мучений. На него сыпались побои, жестокие слова, выкорчевывали даже малейший след любви и привязанности, как трухлявый пень. Когда все закончилось, Мо Сюаньюй не помнил себя от отчаяния и горя. Он упал на колени, стараясь сдержать жалкие всхлипы. Колодки с неожиданной силой сдавили запястья.       — Неужели это стоило того? — хмуро поинтересовался Вэй Усянь, осторожно присаживаясь рядом с согнувшимся тельцем. Он осторожно сжал чужие костлявые плечи, глянул на совершенно невозмутимого судью Лу с укоризной.       — Я всего лишь исполняю свои обязанности, и Вам хорошо это известно, — бесцветно осадил его судья Лу. — Принимая в расчет некоторые открывшиеся обстоятельства, этой душе будут даны послабления, но не избавят от прохождения уровней. Я передам его на поруки к судье Хуану. Пусть он сам решит, что с ним делать.       — Спасибо.       Мо Сюаньюй украдкой взглянул на спорящих судей, торопливо вытер слезы о рукава и постарался придать себе отрешенный вид. Старейшина с ободряющей улыбкой помог ему подняться с колен, а затем шаловливо щелкнул по носу. Мо Сюаньюй растерянно замер. Чужая детская выходка так ошеломила его своей простотой и легкостью, что он не мог выдавить из себя ни слова.       — Все в порядке, А-Юй. О тебе позаботятся. Заглядывай ко мне в чертог, когда сможешь, — озорно подмигнул Вэй Усянь и подтолкнул его в спину. — Проводите его, судья Лу? Мне нужно что-то решить с призывом, пока какая-нибудь душа не решила ускользнуть из края теней без нашего ведома.       Судья Лу скупо кивнул и махнул рукавом. Среди тьмы распустилась целая дорожка белых паучьих лилий на тонких стеблях. Строгие и величественные в своей красоте, они слабо покачивались, будто от дуновения ветра, которого по определению не могло быть в крае теней. Души испуганно отпрянули в разные стороны, а Старейшина Илин лишь мягко улыбнулся, когда Мо Сюаньюй взглянул на него.       В памяти застарело всплыло, что Чжуаньлун-ван — это титул адского судьи с десятого судилища. Того, кто отправлял души на перерождение после искупления. Так вот в чем дело… Старейшина Илин ушел из мира живых жуткой легендой, чтобы Диюй принял его, как строгого, но справедливого судью. Он действительно потрясающий, не совсем такой, как о нем рассказывали свитки, но это и к лучшему. Письмена рисовали его образ угрюмым и уродливым, описывались глаза, полные хладнокровного презрения, поговаривали, что радужка у него была цвета крови. Душа виделась рассказчикам потерянной и пропащей, но сильной настолько, что она могла без всякого труда управлять нечистью, как при жизни, и уходить от призыва заклинателей. В глазах людей Старейшина Илин был едва ли не монстром.       Мо Сюаньюй же встретил прекрасного в своей порочности небожителя, с глазами полными смешинок и легкой светлой грусти. Жаль, что он не смог занять его тело и жить дальше. А чертовы родственники лишь порадуются его тихой смерти. Мелочные сволочи!       — Темные мысли беспокоят сознание, — поучительным тоном заметил судья Лу. Голос его звучал почти приветливо и как-то понимающе, что ли? Должно быть, важную роль в этом сыграла удивительная мягкость и приветливость Вэй Усяня. Не иначе. — Подумай о чем-то хорошем, это поможет в будущем найти свой путь, когда будешь проходить по уровням, — посоветовал он и приглашающим жестом указал следовать за ним.       Мо Сюаньюй смущенно вспыхнул и потупился. Думать о чем-то светлом? Все его воспоминания были перечеркнуты грубым чернильным мазком, а где-то и вовсе превратились в жирные кляксы. Счастливое лицо матери стерлось, осталось лишь изнеможенное безумием и осунувшееся из-за болезни. Потом на ум пришли цветные фейерверки в Ланьлин Цзинь, запускаемые в небо на Новый год, падающий хлопьями снег, который приятно хрустел под ногами, но все омрачила фигура Гуанъяо. Его вид приносил с собой лишь глухую тоску и печаль. Мо Сюаньюй беспомощно покачал головой, а затем обернулся, чтобы бросить прощальный взгляд на умиротворенного Старейшину, который уже колдовал над его мертвым телом. Он делал это так заботливо и мягко, что Мо Сюаньюй невольно ощутил прилив благодарного тепла. Оставалось лишь ступать рядом с паучьими лилиями, разглядывать прямую спину судьи Лу и думать о Вэй Усяне.       Адский судья с кровавой каплей в ухе был новым и самым прекрасным на смертном одре воспоминанием. Глубоко внутри он надеялся, что сможет пройти через все уровни Диюя и прийти к Старейшине на перерождение.

***

      Судья Хуан был удивительно человечным. Живой и юркий, с копной огненно-рыжих волос, туго стянутых в хвост, он мелькал в различных закутках своего уровня с завидной регулярностью и приободрял грешников. Многих вид его черных, как бездна, глаз отталкивал и пугал. Казалось, будто судья Хуан видел их насквозь, считывал желания, словно с гадальных костей, и тихо глумился про себя. Мо Сюаньюй разглядел в стройном образе обижающее пламя. Сам он сталкивался с судьей лишь несколько раз за минувший десяток лет, предпочитая скромно улыбаться или молчать, когда тот подходил к нему с ободряющими речами. Если судья Лу и Старейшина Илин походили на прекрасных богов, то судья Хуан был, скорее мятежным светлячком. Приземистый и коренастый в плечах, с грубыми ладонями и срезанными под подушечку ногтями — кем он мог быть в жизни? Крестьянином, что день и ночь трудился на полях благородного господина? Кузнецом или стражником? Укороченный ханьфу серого цвета с черными вставками на спине и скромной вышивкой улетающих журавлей не говорил ровным счетом ничего. В правом ухе весело покачивалась на тонкой цепочке золотая бабочка с резными крылышками.       Как выяснил Мо Сюаньюй, у всякого адского судьи была подобная серьга, подчеркивающая их статус. Украсть или разжиться такой на подземном рынке было нельзя. Судьи создавали их сами, из собственной крови, а затем скрепляли себя узами нерушимой связи с Диюем, аккуратно прокалывая ухо. За проведенные годы Мо Сюаньюй видел всего четверых судей, и лишь у одного была спутница, прекрасная и утонченная, как цветок камелии. Она оказалась его супругой, гордо собирала каштановые волосы в высокую сложную прическу, чтобы все видели в ее левом ухе схожую с мужниной серьгу. Мо Сюаньюй тогда смотрел с плохо скрываемым восхищением, даже про поклон не сразу вспомнил. А когда понял, что попался, стыдливо вспыхнул, на колени рухнул против воли и судорожно попытался спрятаться. Судья Хуан тогда смеялся долго и со вкусом. За дерзость наказывать не стал, и на том спасибо.       — Прошло уже довольно много времени по людским меркам, — однажды задумчиво пробормотал судья Хуан, когда Мо Сюаньюй помогал ему с переписыванием свитков. — У тебя никого не осталось в верхнем мире, да? Ни подношений, ни ритуальных денег тебе не жгут… — с некой тоской заметил судья Хуан, а Мо Сюаньюй лишь скорбно поджал губы, не зная, что и сказать.       — Ладно, не хочешь, не отвечай. На самом деле, у меня есть для тебя небольшой сюрприз. Чжуальлун-ван кое-что передал тебе. Сказал, чтобы поднять настроение, — как-то понимающе улыбнулся судья Хуан, а затем коротко щелкнул пальцами. В руки удивленного Мо Сюаньюя, прямо из ниоткуда с тихим шелестом свалился скромный, но изящный букет. Крупные головки желтых ирисов с темными сердцевинками качнулись в такт его движению.       — Какие красивые… — восторженным шепотом пробормотал Мо Сюаньюй, зарываясь носом глубже в цветы и жадно вдыхая их аромат. Счастливая улыбка впервые за долгое время коснулась его узких губ и расцвела полным цветом. Мо Сюаньюй трепетно прижал к себе внезапный подарок. Пришлось даже зажмуриться на какое-то время, чтобы предательские слезы, которые навернулись на глаза, не выдали его бесконечной благодарности.       Судья Хуан усмехнулся с добрым снисхождением.       Желтые ирисы означали бесконечное восхищение. Язык цветов Мо Сюаньюй знал на порядок лучше многих, частенько при жизни работая в саду. Подарок Старейшины не увядал, не чах даже под гнетом бушующей в Диюе темной ци. Цветы стойко переносили все невзгоды, должно быть, зачарованные умелой рукой господина Вэя, и Мо Сюаньюй, глядя на них, находил в себе силы уверенно идти по кругу дальше. И, пусть его знакомство с Диюем изначально не задалось, судья Хуан благосклонно помогал ему шагать вверх по тернистой лестнице босыми ногами, продираясь через череду собственных прегрешений. Послабления, правда, как Старейшина и обещал, действительно были: никто не заставлял его полвека ходить в стесняющих колодках и железных кандалах, никто не толкал его даже случайно в кипящую раскаленным свинцом реку. Его существование здесь, в принципе, было довольно мирным. Однако всегда и везде встречалось «но».       Мо Сюаньюй был самоубийцей, и поэтому не мог покинуть пространство кошмаров самостоятельно, когда его пересекал. Судья Хуан гонял его с поручениями в другой конец своего уровня, и путь его неизменно пролегал через вязкую стылую мглу, которая не выпускала его вплоть до того, как его душа начинала идти мелкой рябью от ужаса и дрожать, грозясь вот-вот рассыпаться. Это было его наказанием, его возмездием, рандеву с самим собой и прошлыми ошибками. Смазанные силуэты, которые он видел, часто улыбались ему знакомыми медовыми улыбками и смеялись тихим шелестом; лицо Цзинь Гуянъяо, искаженное чернью и болью, — было самым безобидным, что мог увидеть там Мо Сюаньюй. Больнее и обиднее всего было видеть обезображенное горем и мукой лицо его любимой матушки.       Он не знал, показывало ли пространство кошмаров хотя бы осколочек правды или было создано для устрашения, и слепо лелеял в себе надежду, что милая, прекрасная матушка сразу же попала на круг перерождений к милостивому Чжуаньлун-вану. К очаровательному Старейшине Илин. Он бы ей наверняка понравился: достойный господин со смешливой улыбкой и яркими искрами в добрых глазах. Такой, каким мог стать сам Мо Сюаньюй, если бы не влез туда, куда не нужно; если бы влюбился в правильного человека… Мо Сюаньюй тяжко вздохнул — что ему еще оставалось? — и поглубже зарылся носом в волнующий подарок. Как жаль, что они не встретились со Старейшиной при жизни.       — Не стоит жалеть об ушедшем, прошлое растворяется во времени, разносится по нему, как пепел, а души продолжают жить, — назидательно сказал судья Хуан, словно прочел последние мысли своего незатейливого помощника, но прищурился как-то понимающе. Так, как не должны смотреть на провинившихся грешников непоколебимые судьи.       — А мне обязательно идти на перерождение? — неловко замявшись в самом начале, спросил Мо Сюаньюй и смущенно вспыхнул, когда судья рассмеялся в голос. Его веселье было искренним, не мрачным, как у изредка заглядывающего судьи Лу, а от того вселяло в Мо Сюаньюя слабую надежду.       — Не многие в принципе способны добраться до обители Чжуаньлун-вана, но, думаю, он разрешит тебе остаться, если пожелаешь. В конце концов, браки в Диюе никто не отменял, насколько я помню, — с хитрецой протянул судья Хуан. — Эх… Молодежь! Повлюбляются, наивные, в судей, а затем мотаются по кругам, как неприкаянные…       — Разве плохо — кого-то любить? — в голосе у Мо Сюаньюя причудливо смешивались застарелое отчаяние и такая жуткая боль, что судья Хуан невольно нахмурился. Оглядел стоявшего перед ним мальчишку внимательнее. А затем выдохнул без всяких преукрас:       — Кого-то — нет, вполне обычно. А вот судью — все же не стоит, дороже выгорит. Да и не факт, что избранник ответит взаимностью. Многие судьи пробыв в Диюе больше сотни лет забывают, какого это — чувствовать. А Вэй Усянь, по-моему, еще при жизни не умел любить так, как того бы желал ты, А-Юй, — сказал судья Хуан, впервые за все это время назвав Старейшину по имени.       Мо Сюаньюй счел это знаком. Вот только каким именно — плохим или хорошим — он пока не мог сказать. Разговор завершился на этой странной ноте, оборвался, как нитка бус, и слова рассыпались по уютному кабинету, затерявшись. Впрочем, смысл этой беседы Мо Сюаньюй запомнил довольно отчетливо.       Ирисы Мо Сюаньюй бережливо высушил между корешками книг, когда пришел срок, с трепетной нежностью завернул свое хрупкое сокровище в платок и с тех пор всегда носил его возле застывшего сердца. Казалось, будто от маленького свертка шло весеннее тепло. Срок Мо Сюаньюя медленно, но верно подходил к концу, работа с каждым годом становилась легче и чище, а болезненно ноющие порезы на предплечьях обрастали девственно-чистой кожей, как символ. Искупление было близко.       В день, когда судья Хуан распахнул перед светящимся от счастья и предвкушения Мо Сюаньюем врата на круг перерождений, из-под земли вытащили чью-то искореженную душу, а затем тут же бросили в кипящую реку. Без всякого милосердия и жалости. Нечто, когда-то бывшее человеком, завопило громко и пронзительно, с надрывом и ненавистью. Мо Сюаньюй вздрогнул от ужаса и глянул мельком через плечо на несчастного — кем же тот человек был при жизни, что сейчас так страдает?       Душа расплывалась от удушающего жара, шла черной судорогой и местами распадалась в труху. Черты лица были стерты, даже прорези для глаз и рта угадывались там весьма смутно. Мо Сюаньюй замер, напуганный тем, что каким-то магическим образом узнал в разбитой душе человека, которым когда-то давно искренне восхищался. Которого так сильно любил, что не смог предать, несмотря на то, что очень хотелось показать его гнилую натуру всему миру. Мо Сюаньюй почувствовал, как глаза подозрительно зажгло и принялся с остервенелой яростью тереть их рукавом ханьфу. В грудь ударилось что-то острое, давно позабытое, но еще не стертое из затаенных глубин памяти. Всколыхнулось болью и щемящей тоской; в сердце больше не осталось места ненависти. Мо Сюаньюй так и стоял под недоуменным взглядом судьи Хуана, не в силах сделать хотя бы шаг. Не важно куда — вперед или назад. Казалось бы, перед ним новый круг, долгожданное перерождение, теплый свет и ласковая улыбка Старейшины, а за спиной его ждали чужие страдания, которые приносили куда больше боли, чем хотелось бы. Мо Сюаньюй жалко всхлипнул и беспомощно оглянулся на нахмурившегося судью. Тот стоял совсем рядом, поджав губы, и неодобрительно глядел на ошметки души, которые доставили к нему на круг. По его лицу, полному презрения и отвращения, можно было легко понять: послабления Цзинь Гуанъяо ждать не стояло.       — Судья Хуан, — жалобно выдавил из себя Мо Сюаньюй на всхлипе. Он крепко сжал руку в том месте, где платок с сухими цветами прикрывал сердце, словно пытаясь избавить себя от мерзкого чувства ответственности за старшего брата. Под пальцами жалобно заскрипело…       — Не стоит, А-Юй. Этой душе написано страдать и каяться. Нечего тебе делать рядом с таким, как он, — строго покачал головой он, однако смягчился, когда заплаканный Мо Сюаньюй отступил от врат, а затем опрометью кинулся к черному скорбно подвывающему нечто.       Руки его уверенно погрузились в вязкую черноту по локоть, подхватили визжащую от агонии и первородного страха душу, а затем принялись тянуть на себя. Цзинь Гуанъяо слепо цеплялся за своего неожиданного спасителя, словно новорожденный щенок, тыкался неким подобием лица в чужую грудь и всхлипывал нервно. Мо Сюаньюй покрепче ухватился за скользкую спину, подналег на ноги и под недоуменными взглядами стражей вытянул старшего брата из мерзкой трясины. Гниль облепила искалеченную душу со всех сторон, налипла крупными клоками на волосы, как репьи, забилась в смазанные щели глаз и рта, однако даже не попыталась прикоснуться к мелко дрожащему Мо Сюаньюю. Тот свое уже отмучился. Открой судья Хуан врата немногим раньше, его бы вообще больше никогда не увидели на этом уровне Диюя.       — Что же ты наделал, дурной, а? — с иррациональной мягкостью спросил Мо Сюаньюй и принялся ласково поглаживать Гуанъяо по голове. Острая жалость и остатки былой горячечной любви умело скрутились в плотный клубок — ни распутать, ни выбросить. Разве можно бросить его здесь, такого жалкого и уязвимого, полного страданий и заскорузлой боли? Разве он не достоин со временем очищения и прощения? Тем более, что несколько грехов Мо Сюаньюй лично для себя уже отпустил запутавшемуся в собственной паутине брату.       Душа что-то несвязно проскрипела в ответ на неловкий вопрос Мо Сюаньюя, прижалась теснее, несмотря на пылающую болью оболочку. Мо Сюаньюй обернулся на замершего неподалеку судию Хуана, который все еще держал врата открытыми, глянул со слезливой мольбой.       — Смотри, не пожалей. Второй раз я смогу открыть врата в десятое судилище для тебя, лишь когда эта душа, — судья Хуан брезгливо кивнул на съежившегося в комок Гуанъяо, — очистится полностью. Учти, что этого может никогда не произойти, а Чжуаньлун-ван навряд ли сам придет ко мне.       — Я уверен, — на удивление твердо отрезал Мо Сюаньюй. Голос его ни разу не дрогнул впервые за долгое время. Не подвел в нужный момент, и Мо Сюаньюй ощутил невольную гордость за себя. А ведь и вправду, он больше не тот запуганный, сломанный мальчишка, которым попал к судье Хуану. Он уже стал чем-то большим, нежели жалким самоубийцей, застревавшем в своих путанных кошмарах. Он вполне в состоянии остаться и помочь другому, все еще близкому, попробовать найти правильный путь.       Когда врата с глухим звуком схлопнулись, Мо Сюаньюй стянул с собственных плеч верхний ханьфу, обернул в него брата, а затем осторожно поднял на руки стенавшего Гуанъяо — тот стал совсем легким, почти невесомым, как перышко, — и понес прочь от множества злорадных и любопытных взоров грешников и стражей. Он имел полное право заступиться за него и избавить хотя бы от малой части тех мук, которые уготовил ему Диюй. Любые раны можно вылечить, если точно знать, как.       — Все будет хорошо, А-Яо. Я тебя не оставлю, — ласково прошептал Мо Сюаньюй и прижался сухими губами к чужому лбу. Гуанъяо полыхал сильнее любого пламени и, должно быть, мучился от проклятого жара, что жег его изнутри. Самому Мо Сюаньюю было чертовски холодно, когда он только-только оказался в Диюе. Холод безжалостно терзал его кости, выгрызал в груди дыру, и бедняга постоянно дрожал, как осиновый лист на ветру, не имея никакой возможности согреться.       Прилив искреннего сожаления и болезненного сочувствия острыми когтями впился в сердце. Умом Мо Сюаньюй отлично понимал, что каждый грех должен быть оплачен по заслугам, однако душа… Та категорически отказывалась понимать, как такое маленькое, хрупкое существо можно и нужно подвергать страданиям? Разве недостаточно было чистого раскаяния и осознания своих деяний? Разве сожаления не приносили куда больше боли и не очищали душу от скверны?       Черные влажные пальцы робко коснулись скулы Мо Сюаньюя, огладили с такой тоской и глухой нежной благодарностью, что у него невольно перехватило дыхание. Цзинь Гуанъяо, несмотря на окутавший его мрак, узнавал его. Хотя бы что-то радовало в этой гадливой ситуации. Скрючившаяся в его объятиях фигурка тревожно завозилась, а затем издала низкий клокочущий звук, отдаленно похожий на взволнованный рокот. Мо Сюаньюй нервно поправил сползающего брата, взглянул на него с очевидной нервозностью — было неимоверно сложно понять, что беспокоило Гуанъяо. Пальцы снова настойчиво прошлись по щеке в неловкой попытке что-то стереть.       Мо Сюаньюй удивленно моргнул, а затем прислушался к себе. Осознать, что именно так сильно смущало старшего брата, было куда проще, чем казалось на первый взгляд. Щеки мерзко щипало от слез, которые Гуанъяо, видимо, и пытался настойчиво убрать. А, может, так он показывал, что сожалеет о всем, что случилось? Или о том, что Мо Сюаньюю пришлось задержаться на уровне в Диюе?       — Не знаю, о чем ты хочешь мне сказать, А-Яо, но это только мой выбор — остаться с тобой, — тихонечко проговорил Мо Сюаньюй. Фигура брата растерянно застыла и даже перестала тонко всхлипывать, словно боялась спугнуть момент откровения. Смазанное лицо приподнялось, чтобы заглянуть Мо Сюаньюю в глаза, но тот почему-то не позволил ему это. — Не знаю, волнует ли тебя это, однако для меня важно, чтобы ты знал — я тебя простил. Давно простил. Мне жаль, что ты здесь оказался… таким. Но, поверь мне, скоро… будет лучше.

***

      Хороводы демонов тянулись за ними по пятам. На каждом неловком шагу Гуанъяо, на каждом углу уровня. Они стекались из самых дальних уголков Диюя, словно их что-то неотвратимо влекло сюда. Судья Хуан раздраженно рычал на нежданных гостей, периодически выгонял мелких тварей за пределы Диюя, обратно в царство демонов или на более жестокие уровни, где нечисть была лишь в почете. Как объяснил взволнованному Мо Сюаньюю судья Хуан, демоны присмотрели себе достойного кандидата для пропитания. Душа, полная мерзости и боли, привлекала их, как пламя — мотыльков. Цзинь Гуанъяо при желании мог бы и сам стать демоном, да не мелким, а среднего порядка, если бы малодушно позволил тварям утащить себя. Однако Сюаньюй всегда был рядом и неизменно отгонял проклятых подальше от души брата. Не для того он потратил столько усилий, чтобы отдать А-Яо тьме.       Мо Сюаньюй не знал, сколько лет минуло с того дня, как на уровень попала растерзанная душа брата — подарок господина Вэя успел раскрошиться мелкой пылью в платке, и он с сожалением глядел на остатки былой роскоши. Выкинуть их рука просто не поднималась, и Мо Сюаньюй продолжал с трепетом носить их за пазухой. Невысокий силуэт Гуанъяо, сотканный из агатовых теней, дышал стылым мраком и переливался лентами при каждом его движении. Со стороны это выглядело жутко и завораживающе одновременно, однако не сулило ничего хорошего. Прогресс, конечно, был; теперь с брата не капала черная зловонная жижа, он не визжал сотней ломких голосов от боли и разъедающий душу жар наконец отступил. Однако на нормального человека Цзинь Гуанъяо все еще мало походил. Смазанная фигура с руками и ногами, очерченными кругами носа, ушей, глаз и рта, да гладью длинных волос. Он опасливо ступал по почве, боязливо притрагивался изредка белеющими пальцами к рукавам Мо Сюаньюя, но не больше. Страшнее всего оказалось угрюмое молчание. Цзинь Гуанъяо больше не издавал никаких звуков. Абсолютно. Сидел немым призраком, сломанный и потерянный.       Чуть позже Мо Сюаньюй заметил — А-Яо оставлял за собой дорожку кровавых следов. Перепугался он тогда знатно: подскочил к непонимающе отшатнувшемуся брату, ухватился за тонкие лодыжки и предельно осторожно приподнял одну ногу вверх. Ступня привычно клубилась сизой мглой, распадаясь от прикосновений на пару коротких мгновений, но ни ужасающих ран, ни той самой крови Мо Сюаньюй не обнаружил.       — А-Яо, тебе больно ходить? — напряженно спросил он и с огромным трудом дождался нечто, отдаленно напоминающее согласный кивок. Пришлось призвать на помощь все свое терпение и благоразумность, чтобы не заявиться с ворохом претензий прямиком к судье Хуану. Лишние проблемы им были ни к чему. Да и разве это — чужая вина?..       Когда старшего брата в очередной раз забрали с собой стражи уровня, чтобы в очередной раз сделать какую-нибудь мерзость, Мо Сюаньюй не выдержал. Сбежал на край уровня, где скалились острые зубья горных хребтов, упал на колени у самого обрыва и позорно разрыдался, как маленький мальчик. В голос, не боясь быть осмеянным или услышанным. Он содрогался всем телом, вопил, как дурной, впивался пальцами себе в волосы, отчаянно пытаясь вырвать клок. Чтобы заглушить горечь, что жгла его изнутри не хуже демонического ихора. Именно тогда его затылка коснулись мозолистые, но ласковые руки. Мо Сюаньюй ощутимо вздрогнул и уже начал поднимать голову, чтобы на внезапного утешителя посмотреть, однако ему не позволили. Ладонь настойчиво, но несильно надавила на голову.       — Не плачь, глупый. Время лечит всех и вся. Просто прояви чуть больше терпения, — посоветовали с мягким снисхождением знакомым мурлычущим голосом Старейшины. — Ты большой молодец, А-Юй! Я тобой горжусь. Не каждый бы смог пройти через это, а ты все не сдаешься, — сказал он и принялся задумчиво перебирать чернильные пряди Мо Сюаньюя.       — Г-господин Вэй, — сквозь слезы выдавил из себя тот, вслепую нашарил своей рукой чужую и крепко благодарно сжал. Тихий смешок — сакральный шелест, уносимый вдаль, — стал ему ответом. Старейшина благосклонно переплел их пальцы, и Мо Сюаньюй с трепетом впился взглядом в причудливый замок. Пальцы у господина Вэя были красивые — длинные и тонкие, изящные, как и он сам. Такими только перебирать струны цитры или держать смычок от эрху. Собственные фаланги тут же показались неуместно широкими и несуразными.       — Господин Вэй, — попробовал еще раз Мо Сюаньюй, и почувствовал, как его плавно потянули на себя. Он неловко уткнулся носом Старейшине в грудь, всхлипнул почти счастливо. От адского судьи шло успокаивающее тепло и приятно пахло вишневым цветом. Мо Сюаньюй доверительно прижался к Вэй Усяню, обхватил его свободной рукой поперек спины и затих.       Внезапное спокойствие охватило Мо Сюаньюя и заставило на время забыть о всех тревогах. Его медленно гладили по голове, устроив подбородок на макушке, и завораживали какой-то незатейливой мелодией, которую господин Вэй напевал себе под нос.       — Почему мне нельзя взглянуть на вас? — жалобно спросил Мо Сюаньюй, когда предыдущая истерика наконец полностью отступила. — Я так скучал по вам, — честно признался он, на автомате вычерчивая пальцами какие-то непонятные фигуры на лопатках господина Вэя. О, разумеется, он понимал, как это выглядело и прозвучало со стороны, однако смущение было последним, что Мо Сюаньюй сейчас желал ощущать.       — Душам на уровнях не положено видеть меня до того, как они придут в десятое судилище, иначе случится беда, — просто объяснил господин Вэй, казалось, ни чуточки не уязвленный их странным положением. — Но ты должен был прийти ко мне, так что я решил, что маленькое исключение могу сделать. Тем более, что ты плакал, как брошенная у храма предков девица, — с привычным задором поддел его господин Вэй, и Мо Сюаньюй почувствовал, что губы против воли сложились в осторожную улыбку.       — Больше не буду. Постараюсь, — с тяжким вздохом сдался Мо Сюаньюй, прижимаясь на мгновение теснее.       — Вот и умница, — приглушенно рассмеялся господин Вэй и ненавязчиво высвободил руку из некрепкого захвата. — Я тебе кое-что принес. Думаю, ты вполне заслужил, — миролюбиво заметил он, а затем вложил в ладонь Мо Сюаньюя небольшой тканевый мешок и аккуратный букет из резных кленовых листьев, что переливались всеми оттенками рыжего и красного при любом движении. Основание скромного букета венчала белая шелковая лента, завязанная небрежным бантом.       — Мне уже пора, А-Юй. Пообещай не открывать глаза, пока я не исчезну, договорились? — хитро протянул господин Вэй и, не дождавшись даже простого кивка, отпустил Мо Сюаньюя. Тот с бесконечным сожалением почувствовал, как пропали чужие прикосновения, как растворилось приятное тепло и ушло то самое умиротворение.       Когда он открыл глаза, на обрыве уже никого не было. И лишь крохотный презент служил напоминанием о недавнем визите. Мо Сюаньюй улыбнулся счастливо, зарделся влюбленно, прижимая к себе новый букет. Клен — символ стойкости и мощной силы; дерево, не прогибающееся от ветра и не умирающее в зиму. Оригинальные заигрывания (Мо Сюаньюй тайком хотел, чтобы это действительно было так) каждый раз вызывали бурный отклик в нем и надолго запоминались. При проверке в мешочке с искусной вышивкой лотоса по центру оказалось несколько сдобных корзинок со сладкой яичной начинкой. В душе буйным цветом распустились те самые желтые ирисы, которые господин Вэй когда-то присылал до этого. Было приятно осознавать, что хоть кому-то он был по-своему дорог. Не из чувства вины, не из чувства долга или каких-то прочих обязательств.       — Спасибо вам, Чжуаньлун-ван, — с непередаваемым трепетом выдохнул Мо Сюаньюй, испытывая острую потребность обратиться к господину Вэю по титулу. Было в этом что-то такое глубокое, поражающее сознание и прошивающее саму суть души. — Спасибо, господин Вэй.       Светлые чувства вновь возродились в нем, разгорелись ярким пламенем из дотлевающих углей, и Мо Сюаньюй с огромным удовольствием вдохнул аромат пряных листьев, прижимаясь носом к букету. Одну корзинку он съел сразу же, облизывая пальцы и причмокивая от удовольствия. Подобные яства долго не хранились в Диюе, даже в зачарованных мешочках, так что Мо Сюаньюй побоялся, что угощение пропадет даром. Оставалось только дождаться, когда стражи принесут к нему Гуанъяо…       О последнем тактично позаботился судья Хуан, чтобы Мо Сюаньюй не видел, как истязают старшего брата, с ужасом и праведным гневом ожидая окончания пытки.       «Не нужно мучить его еще больше. Он бы не желал, чтобы ты смотрел», — сказал тогда судья Хуан, когда Мо Сюаньюй решил воспротивиться подобной услуге. Мо Сюаньюй дернулся тогда, словно обжегся о жестокие, но правдивые слова, голову опустил низко-низко. Гуанъяо тогда коротко дотронулся до его плеча, как будто извиняясь, и послушно отправился со стражами к пространству кошмаров. Осознание собственной беспомощности хлестко ударило по Мо Сюаньюю тогда, и он едва не закрылся в себе снова. Спасло лишь то, что после Гуанъяо жался к нему в поисках не то защиты, не то поддержки. Ослабшая душа шла неровными волнами, скрипела от натуги и цеплялась слабыми пальцами за костлявые плечи. Мо Сюаньюй шептал, что все будет хорошо, что они справятся, что пройдут через всю эту дрянь вместе, и Гуанъяо успокоился. Прислонился к нему и замер, словно задремав. Мо Сюаньюй расслабленно перебирал обсидиановые нити волос, пропускал их сквозь пальцы, а сам думал о том, как зла бывает судьба.       А потом шлейф новой надежды опустился на Мо Сюаньюя с визитом господина Вэя. Гуанъяо на яркий подарок смотрел чаще обычного, потом оглядывался на хлопочущего младшего брата и снова переводил взгляд. В этом жесте застыли грусть и понимание, которых Мо Сюаньюй не замечал.       — Красивый, правда? — улыбнулся он невинно, погладил резные концы кончиками пальцев так, словно прикасался к любимому человеку. Ответа от брата он уже и не ждал. — Мне принес его один из судей, к которому бы я хотел уйти, когда все закончится, — бесхитростно поделился он, никак не ожидая, что после этого Гуанъяо порывисто прижмется к нему со спины… И кровавые пятна осядут на его одежде в тех местах, где Гуанъяо касался его.       — А-Яо? — растерялся Мо Сюаньюй, обернулся на него через плечо. Человеческое лицо с равнодушными золотистыми глазами стало пугающей неожиданностью. Знакомые мягкие черты, лисий разрез, плавная линия челюсти и неестественно ровная линия рта, без единого намека на привычную улыбку.       — А-Яо… — ошарашенно прошептал Мо Сюаньюй и почувствовал, что глаза противно защипало. — Адские судьи… Ты… Ты меня видишь? Ты видишь меня?       Гуанъяо медленно моргнул, но больше никакая мышца не дрогнула на бледном лице. Кожа у него шелушилась, под ней раскинулась сеть черных капилляров, губы покрылись кровавыми корками. Ресницы склеились гноем и стягивали глаза.       Мо Сюаньюй тут же принялся протирать их рукавами и громким шепотом благодарить всех известных ему богов. Сердце зашлось испуганной птицей в груди, грозясь переломать ему ребра от переизбытка чувств. В висках бил традиционный гонг — бам-бам-бам! Руки у него мелко дрожали всякий раз, когда он прикасался к смиренному Гуанъяо, который подставлялся под грубую ткань и изредка пытался разлепить восстановившиеся веки пальцами.       — Аккуратнее, нет, не трогай. Я сам, — Мо Сюаньюй говорил отрывисто, чуточку нервно. Он оторвал значительный кусок от своего ханьфу, намотал его на указательный палец и принялся с филигранной точностью вычищать прорвавшийся гной. — Да, вот так… Только не шевелись.       Мо Сюаньюй сцепил зубы крепче, чтобы не нарушить данного господину Вэю обещания. Он не должен плакать, как бы сильно не хотелось. В конце концов, ничего ужасного и непоправимого не произошло. Очищение, наоборот, стало медленно, но верно набирать ход. Конечно, Мо Сюаньюй сильно сомневался, что новый успех произойдет скоро, однако, проживая в Диюе уже чуть больше двух жизней, он научился радоваться сущим мелочам. Главное — стараться и не сворачивать с намеченного пути. Мо Сюаньюй когда-то выкарабкался из ледяных оков Диюя именно с таким девизом.       «Совершай невозможное».       Когда весь смрад был счищен, Мо Сюаньюй устало вздохнул и обхватил чужое лицо ладонями. Вид у Гуанъяо был, откровенно говоря, потерянный и виноватый. Даже в выцветшей радужке проскальзывал легкий намек на сожаление, хотя в тусклых, лишенных живого блеска зеркалах ничего не могло отражаться априори. Мо Сюаньюй тешил себя фантазиями, что еще немного, еще совсем капельку, буквально пару-тройку годков, и старший брат снова станет собой. Перестанет походить на равнодушный камень, лицо его обретет приятные краски, а в уголках губ появится призрак улыбки.       — Мы справимся, — в который раз повторил Мо Сюаньюй, скорее, для себя, нежели для Гуанъяо. — Обязательно.       Цзинь Гуанъяо согласно моргнул, окруженный заботливой лаской и семейным теплом. Любовь вполне могла выглядеть и так… Израненная, в прохудившемся ханьфу, с безжизненными глазами и телом, истекающим кровью.