Воспоминания

Первый снег в этом году выпал даже слишком рано, хотя и снегом его не назвать: один вид — снежинки, а как только земли касаются сразу исчезают. Одна из таких белых пушинок отвлекла Рафаила от разглядывания серых улиц из окна старого дома. С самого утра он сам не свой — о чём-то задумывается, теряется в мыслях и зависает посреди обыденного действия. Мужчина, всё ещё не до конца вернувшийся в реальность из своих дум, повёл плечами от дуновения прохладного ветра и поспешил закрыть окно. Растерянный взгляд бегал из стороны в сторону, не зная на чём остановиться, и, наконец, схватился за кухонные часы. Рома стал часто опаздывать в последнее время, расстраивая и себя, и Рафаила своими важными делами, а грядущая перепись населения и вовсе поставила частые встречи Верфского со своим бывшим подопечным под большой вопрос — Мурманск сильно переживал за своих людей, которые уже десять лет подряд покидают его. Архангельску было плевать на миграцию с высокой колокольни, а всё, что его сейчас беспокоило — местонахождение и состояние Баренцева. «Стоит ли ему звонить? Снова попросит не переживать и будет кормить обещаниями, что уже совсем скоро будет рядом», — Верфской похлопал себя по карманам в поисках телефона и, выудив гаджет, незамедлительно набрал Романа. Долгие гудки выводили его из себя, а сердце каждый раз стучало в унисон трубке и словно тяжелело с каждым ударом. — Ты звонил буквально полчаса назад, не стоит так беспокоиться, — у Ромы необычайно мягкий голос для парня его лет, Рафаил каждый раз словно бы расцветал, слыша его. — Приезжай скорее, я пряников напёк… — сказал мужчина, опускаясь на стул и рассматривая тарелку ещё не расписанных козулей, — я ещё напеку, ты только приезжай, хорошо? — Я приезжаю к тебе не ради пряников, — произнёс Ромашка. Рафаил буквально слышал его улыбку. — Так или иначе я жду тебя, — он улыбнулся. — Может тебе стоит занять себя чем-то, пока я в дороге? Как насчёт уборки? Готов поспорить, что пыль на твоём серванте лежит ещё с моего прошлого визита, — последние слова заглушились объявлением о начале регистрации, — мне пора идти, я совсем скоро прилечу, хорошо? Вызов завершился раньше, чем Архангельск произнес тихое: «Хорошо, Ромашка». Отложив телефон на стол, Рафаил медленно и, словно нехотя, поплёлся убирать квартиру, застрявшую в советском времени. Ему было не так много лет, что он не мог бы справиться с уборкой сам, но и не так мало, чтобы убираться так же часто, как делал это за него Мурманск. Щёлкнул выключатель и одинокая лампочка, повисшая на проводе, осветила старую ванную комнату. На раковине лежала забытая во время очередного тупняка бритва, напоминая Верфскому о том, что стоит ещё и себя привести в порядок. Мужчина присел на колени перед шкафчиком под умывальником, распахнул дверцу и забрал нужную ему тряпочку для пыли. Подойдя к немаленькому шкафу для сервиза, он открыл стеклянную дверцу, удивлённо поднял брови, увидев достаточное количество пыли, и решил немного убраться перед приходом своего драгоценного Ромочки. Вооружившись тряпкой, мужчина стал протирать пыль сначала внутри, а потом и снаружи шкафа с набором посуды в одном стиле. Неловкое движение рукой и вот на пол приземляется случайно сбитая с места фотография. Тихое шипение само вырвалось из уст, однако когда Рафаил поднял фото и убедился в её целостности, губы издали тихий спокойный выдох. «Вот руки-крюки, не хватало ещё такое фото разбить… — думает Архангельск, протирая стеклянную рамку их с Мурманском первой совместной фотографии, — ещё такой малыш, настоящая крошка, совсем недавно бегал в снежки играл…». Руки уже машинально протирают стекло по кругу, а глаза теряют фокус на лице маленького мальчика на фотографии.

4 октября, 1916 год, Санкт-Петербург.

— Что это ещё значит? Почему он должен быть на моих плечах, когда к нему твой брат будет ближе? Или у Петровых детей слишком важная кровь, чтобы новыми городами заниматься? — я скрестил руки на груди в знак своей непоколебимости и неприязни к этому выродку Петровской власти. — Это — императорский указ, а слово монарха — закон, если ты позабыл. Романов-на-Мурмане теперь будет самым северным портом в твоей губернии, — его столичное высочество так и светится, тыча в меня своим статусом и ещё одним отпрыском этой династии. У меня и так дел по горло, а тут ещё за каким-то дитём приглядывать. — Ваша милость причислила себя к лику святых? У тебя ещё и раньше был клин на своей драгоценной родословной, но чтобы назвать город в честь своей фамилии… Не уверен, чего во мне больше — недоумения или отвращения к нему только от названия, — как мне нравится, когда лицо этого самодовольного мальчишки меняется с надменного на раздраженное. Он нахмурился, а в глазах читалось неуважение. — Не уверен, почему я до сих пор терплю твои выходки, ты свободен, ступай прочь и не мозоль глаза своей непонятной неприязнью ко мне, — Александр Петрович выглядел раздраженным, посему я отвесил короткий поклон и уже собирался направиться к выходу, как он вновь обратился ко мне, — карта на столе. Бегло осмотревши комнату я нашел стол с приколотой к нему картой Кольского края. На ней уже был намечен точкой молодой город, а рядом схема его будущей планировки. Ровные дороги, идущие от центра, и переплетающиеся между собой, как паутинка, улочки до ужаса напоминали мне юный Петербург. Забрав со стола карту и скрутив её в трубочку, я снова посмотрел на Сашу — он стоял у окна как ни в чем ни бывало и сверлил меня своим тусклым взглядом, словно видел перед собой кого-то, кто испортил ему всю жизнь. Он каждый раз обижался на мои слова, а после этого долго бросал на меня презрительные взгляды. Если бы мне было не всё равно на него, то я, может быть, даже не стал бы обижать его едкими словечками и колкостями. 1916 год знатно трепет ему нервы — постоянные забастовки никому не нравятся, а тут ещё и вот-вот словно грядёт что-то в ближайшие года. Все чувствуют это, но никто не знает что именно произойдёт. Ясно одно только — Саше недолго осталось холить и лелеять свою царскую семью: власть сменится, а с Романовыми будь что будет. — Необходимо особое приглашение? — с пренебрежением кинул он мне, вновь нахмурив тонкие брови. Даже отвечать ему нет никакого желания, я сразу же зашагал в сторону выхода.

8 октября, 1916 год, Архангельск.

Три дня прошло с моего визита, оказанного столице. Все три дня плохо сплю — снятся бесы. Абсурд! Чтобы Архангельску бесы снились нужно было совершить что-то воистину невообразимое. Я приподнялся с кровати, дабы вновь посмотреть на причину моих плохих снов — карту портового города на севере Российской Империи, что перебралась с рабочего стола прямо на стену напротив меня. Столько времени мне не дают покоя лишь две мысли, и они обе были связаны с Романовым-на-Мурмане. К какой из них стоит прислушаться я не мог решиться до внезапного стука в дверь. Почтальон передал мне в руки письмо и сообщил от кого оно, хотя я сразу понял отправителя по почерку на самом конверте. «Давненько я не получал от него писем, возможно даже больше двух сотен лет. Хотя, нам не было смысла списываться ранее», — подумал я, опускаясь в рабочее кресло и принявшись распечатывать письмо. — «Его почерк ни капли не изменился, хотя чернильных пятен стало гораздо меньше». «Приветствую, Архангельск. Поздравляю с расширением земель на девственной тундре. Надеюсь, что главе губернии хватит гордости не задушить важный стратегический ресурс Отечества. Прозванный столицей Романов-на-Мурмане одинок в такое время как никто из нас, стоило бы начать его обучение флотоводству прямо сейчас, пока ребёнок Заполярья ещё мал и легко обучаем. С уважением, Московский Михаил Юрьевич.» Интересно, что сам Москва когда-то давно был против воспитания спиногрызов, а теперь буквально рекламирует мне прелести педагогики. Несмотря на мой лёгкий шок, я был благодарен ему за такой весомый вклад в моё решение отправиться в Романов-на-Мурмане.

10 октября, 1916 год, Романов-на-Мурмане.

Прибыли в северный и совсем новенький порт очень быстро — старина «Бакан» на своих 12 узлах домчал за полтора дня. Только спустившись с судна я увидел… Ничего. Буквально два бревенчатых дома. Стучаться в каждый не пришлось, на глаза попалась маленькая табличка на ближайшем к порту доме, гласящая: «Домъ Баренцева Романа Николаевича». Заглянув в окошко, я увидел маленького бледного мальчика, что разглаживал висящую на стене шкуру оленя. Вроде бы кровожадный поступок — убийство живого существа — однако в условиях крайнего севера следует утеплить стены дома ещё в начале осени. Ребёнок, краем глаза увидев мою тень на стене, поспешил слезть с кроватки и приоткрыть дверь. — Александра Петровича нет, приходите позднее, — в дверном проёме появилась детская голова. Он едва ли доставал ростом мне до пупка. — А… Я не к нему, мне нужен Роман Николаевич, — слегка запнулся в словах, смотря в серые глаза карапуза. Какие же они красивые и ясные. — Ох, Вы ко мне? Как здорово, мой первый гость! — малыш с тяжёлым выдохом открыл дверь новоиспеченному родителю, то есть мне. Как же непривычно так себя называть, но стоит привыкнуть. Ему приходилось вставать на носочки, чтобы достать до дверной ручки. Отряхнув с сапог снег, я переступил порог маленькой избы. С первого взгляда и не скажешь, что жилище принадлежит ребёнку, а не взрослому охотнику. Предметов мебели было скудное количество: детских размеров заваленный рыболовным снаряжением письменный стол прямо под окном, пара стульев с накидками из оленьих шкурок на них, исхудалое кресло, комод для личных вещей и детская кровать напротив стола. — Ты живешь здесь совсем один? — вопрос был скорее риторическим. То, что Рома жил один можно было понять даже по отсутствию хотя бы каких-то вещей не детского размера, — не одиноко? — Не то что бы. Людей, конечно, совсем мало, — Рома махнул ручкой куда-то в сторону и поспешил закрыть за мной дверь, — вот в том соседнем доме живут строители и арх… акитекроты, я с ними вечерами распиваю морошковый чай. Александр Петрович всё говорит, что скоро приедет и поможет мне встать на ноги, но его всё нет. Вглядевшись получше в содержимое письменного стола я заметил парочку писем. Кажется, это были письма от Петрова детины, который города понастроит, а следить не собирается. В одну секунду во мне вспыхнули и ярость, и обида, и чувство несправедливости заныло от того, что малыш Рома провёл в ожидании такой персоны как Петербург на крайнем севере почти в полном одиночестве. Готов поспорить, что он даже не видел в лицо этого славного, закалённого севером ребёнка. Рома сидел на стуле и рассматривал меня, словно я и есть столица, которого он так долго ждал. Я подсел к нему на второй стул и предложил ему маленький бурый пряник. — Спасибо большое, а что это такое? — Рома взял козулю в виде лошадки в свои детские ручки, стал поднимать и опускать его над столом так, словно этот конь и вправду куда-то скачет. Славное дитя как в первый раз видит игрушку. — Это небольшой сладкий гостинец от меня. Я буду твоим опекуном. Александр Петрович передал тебя под моё крыло, ты состоишь в Архангельской губернии, а я — её центр. Меня зовут Рафаил, но если тебе сложно запомнить, ты можешь звать меня как захочешь, — такие странные ощущения, словно я вернулся во времена, когда я был главным портом России… Я чувствовал себя открытым, имеющим цель в жизни. От таких чувств даже защипало глаза, и сбило дыхание. — Ох, Александр Петрович всё-таки не приедет, да?.. Я старался строиться как мог. Правда! Вон даже порт какой соорудил… — он опустил голову на стол и совсем поник, — Я думал, если буду быстро расти, то он приедет. — Рома, не расстраивайся так сильно, я буду навещать тебя гораздо чаще Петербурга и обещаю, что никогда не дам тебя в обиду, — моя рука потянулась к его детской головке и осторожно погладила по черным волосам. Он протёр рукавом глазки, убирая с них влагу. Видеть его слёзы было больно, хотелось закрыть его от всех невзгод, чтобы никогда боле этот ребёнок не проронил ни слезинки. — Извините, — тихо шмыгнув носиком, Рома пересел со стула на мои колени и прижался как можно крепче, — я не буду плакать, только не уходите. Пожалуйста. Сердце пропустило глухой удар, а руки сами обвили его маленькое тело. Мы просидели в таком положении около десяти минут, пока я не почувствовал как его хватка ослабела. — Рома, — шепчу настолько тихо, насколько могу, — ты спишь? Ответа не последовало, кажется, он утомился за сегодня и задремал от тепла моего тела. Переложив малыша поудобнее в своих руках, я направился к его кроватке. Осторожно расположил Ромочку на постели и накинул поверх теплое одеяло. — Доброй ночи, — я невесомо провёл пальцами по его лбу, смахивая единственную белую прядку из его копны черных волос. «Не стоит тревожить его сон лишней сменой одежды, пускай спит в чем уснул, может, так даже теплее», — дверь тихо скрипнула, выпуская меня на холодную улицу.

11 октября, 1916 год, Романов-на-Мурмане.

Ночь в компании Питерских строителей в разговорах о молодом городе прошла быстро, даже несмотря на изредка проскакивающие высказывания о Александре Петровиче. Несколько фактов о Романове-на-Мурмане особо остро запомнились, несмотря на их, возможно, очевидность. Во-первых: малыш очень боялся одиночества. Это можно было понять даже по тому, как он просил меня не покидать его. По прогнозам моих ночных собеседников железную дорогу проложат только к началу ноября, а до тех пор путь к Роме открыт только по воде. Во-вторых у Ромы не было ни одного изображения его личика — фотографироваться боялся, считал, что «птичка, которая сейчас вылетит из объектива» навредит ему, потому всегда прятался при виде фотоаппарата. Рисованные портреты тоже не были закончены — в силу возраста детская натура Баренцева была слишком неусидчива для постоянного позирования. Он болтал ногами, крутился, дёргал подол оленьей шубки и напевал песенки на непонятном языке. В-третьих Рома ещё не отвык от кочевой жизни. Байка ли, но один из мужчин с ярким испугом в глазах рассказал, что видел его рядом с трупом оленя, испивающего ещё тёплую кровь с туши. Я даже готов поверить в это в силу рассказов об Обдорске, вроде как кровь пьют, чтобы избежать авитаминоза и цинги. — Рафаил! — из моих дум меня вырвал детский голос со стороны входной двери. — Я подумал Вы мне приснились! Бледные щёки мальчика наливались румянцем то ли от морозного утра, то ли от энтузиазма. Он подошел ближе ко мне и одарил меня лучезарной улыбкой. — Понравился? — коричневые крошки в уголках его губ поведали мне о том, что Роман Николаевич трапезничал козулей, — я ещё привезу, если захочешь. — Очень, спасибо большое! — я готов отдать душу только за то, чтобы он всегда был таким счастливым, как сейчас. Следующий час прошел незаметно, я слушал о жизни Ромы прямо из его уст, а не от изнеженных столичных архитекторов. Малыш усердно жестикулировал и порой хихикал. Он рассказал, что его любимый чай — луковый, из занятий предпочитает рыбалку, кушать морошку прямо с куста и коллекционировать сушеный ягель. Спрашивать про безжалостное отношение к оленям не пришлось, Рома сразу же поведал о своей любви к этим животным. Догадки оказались верны — пьёт кровь он в целях сохранить здоровье, а с оленьего трупа не оставляет ничего в отходы из уважения к нему. Шкурка — на одежду, мясо — в пищу, рога — украшение на стену. От беседы меня отвлёк мужчина, что внёс фотоаппарат в комнату. Я было подумал, что стоит отказаться в пользу душевного спокойствия Ромы. — Ты защитишь меня от птички? — но стоило мне открыть рот, как ребёнок опередил меня. В его голосе не было страха, он словно предлагал мне сделать фото. — Да, конечно, — то, что он обратился ко мне на «ты» даже немного выбило из колеи. Я остался сидеть на стуле, а Рома встал около меня, смотря прямо в объектив. Мужчина попросил приготовиться и начал обратный отсчёт. «Вспышка озарила всю комнату, но Ромочка даже не моргнул…» — словно очнувшись от той вспышки из воспоминания, Верфской чуть отшатнулся. Веки начало неприятно стягивать. Рафаил осознал, что щурится из-за темноты, поставил фотографию обратно на шкаф и поспешил включить свет. Грубый хлопок по выключателю заставил тёплый свет рассеяться по комнате. «Допустим, что я протёр пыль», — подумал мужчина, возвращаясь в ванную комнату и бросая тряпку на дно раковины. Холодная вода брызнула на руки, наполняя пластиковое ведро. От холода Архангельск поморщился и убавил напор струи, покрутив вентиль по часовой стрелке. Уже тяжелое, полное воды ведро он поставил на пол и добавил колпачок средства для мытья полов. Вместе с Верфским обратно в комнату отправилось не только ведро воды, но и деревянная шварба с намотанной на неё старой футболкой. Мужчина опустил тряпку в воду, отжал её и принялся мыть полы. «Чего только не сделаешь, чтобы скоротать время», — размышляет он, лениво водя шваброй по старому линолеуму. Как только с влажной очисткой было покончено, Рафаил убрал весь инструментаж уборщика обратно на места и стал думать над следующим занятием. Среди бесчисленных мыслей о звонке Роману или ещё одной проверки сводки новостей затесалась парочка отличных идей — накрыть на стол и украсить остывшие пряники глазурью. На столе покоятся две чашки и два блюдца небесно-голубого цвета, а рядом широкая тарелка с разрисованными козулями. Верфской с особой аккуратностью выводил на фигурке пряничной лошадки очертания гривы. Остаётся буквально пара штрихов и Рафаилу придётся придумывать себе новый квест, но непрерывная линия дрогает и становится белой каплей, что скапливается в одном месте. Рафаил поднял голову и посмотрел в сторону коридора — места, откуда донёсся напугавший его звук. Он тихо цокнул, отправляя козулю к себе в рот, и поднялся с места. Рисунок на ней, конечно, испорчен, но она всё ещё была вкусная. Уже только в гостиной Архангельск понял, что причиной звука оказалась деревянная игрушка в виде птички, упавшая на ещё местами влажный пол. Птичка счастья — некогда любимое ремесло северного города — была местами неровной, кое-где с торчащими занозами, но от этого не менее любимой. Мужчина провёл пальцами по надломленному крылу деревянного изделия, неосознанно толкая себя в яму воспоминаний.

12 июня, 1921 год, Архангельск.

— Скуууучно, — протягивает мой неусидчивый ученик. Он разлёгся прямо на парте, демонстративно показывая, что занятия математикой его утомляют — один из признаков схожести с бывшей столицей. — Хорошо, — я положил мел на свой стол, отошел от доски и отряхнул руки, поворачиваясь лицом к Роме, — чем же ты тогда хотел бы заняться? — Судостроением! — малыш тут же оживился, подскочил и смотрел на меня, ожидая моего решения, — Пожалуйста, Рафаил, мне так нравится мастерить кораблики! — Да, я знаю, — я не сдержал улыбки, — но мы занимались судостроением буквально двадцать минут назад. — Это была только теория, я хочу размять руки от всей этой ненужной математики, — он, кажется, серьёзно недолюбливает точные науки. Карманные часы, отстающие на пару минут из-за Роминых проделок с познанием мелких механизмов, показывали половину второго. Занятия шли уже четыре часа, стоило прерваться на обеденный перерыв и отвести моего маленького любителя стругать корабли в мастерскую. — Я перенесу занятие математикой на следующий раз и заменю его корабликами только в случае, если ты съешь весь обед, — я плавно подошел к нему во время того, как зачитывал условие договора и положил руку на его плечо, — договорились? — Всё что угодно, только не математика, — дитя одарило меня своей милой улыбкой. Так называемый Ромашка тут же принялся собирать всю канцелярию со стола. Имя Ромашка появилось буквально пару лет назад, после революции, когда Москва приказал переименовать Романов-на-Мурмане во что-то менее императорское. Особо долго мы с Усть-Сысольском тогда не думали, она предложила просто убрать фамилию Романовых и оставить Мурман, только преобразовать под городское имя — Мурманск. Её идея и мне, и Роме понравилась, а потом Карина, вдохновившись своими способностями к переименовыванию, решила сменить моему подопечному ещё и человеческое имя. Она провела тогда по его волосам рукой и назвала ромашкой за белую прядочку в черной копне. Ассоциации с цветком я ни тогда, ни сейчас не понимал, но называть маленькую столицу Заполярья Ромашкой понравилось. И теперь Мурманск, уместив все принадлежности в маленькой сумке и, не став дожидаться меня, убежал в сторону кухни. Живот издал тихое рычание, а за ним следом появилось и ощущение голода. Я протёр доску влажной тряпкой, смывая мел, и последовал за сыном. За пару лет он привык называть меня папой, а я его — сыном. — Так, что сегодня ты хочешь скормить мне? — в последнее время он воротит нос от моих блюд. Видите ли лето — время рыбной диеты по его мировозрению, но растущему организму нужны хотя бы овощи, которые он так не хотел есть в любом виде. Приходилось идти на уступки, чтобы не ел только ягоды и рыбу. «На этот раз он будет сыт без претензий», — подумал я, поднимая крышку кастрюли с готовым супчиком для Ромы. Набрал большую плошку ухи, наполнил ей тарелку и поставил перед ним, давая хлеб в прикуску. — Попробуй, мне кажется тебе понравится, — по его удивлённому лицу было видно, что он только по одному запаху понял главное составляющее бульона, — приятного аппетита. На сей раз он оставил тарелку чистой, даже не оставил на дне варёные овощи. Он утёр губы полотенцем, поблагодарил меня за обед и стал ждать, пока я доем свою порцию и поведу в мастерскую. Было забавно видеть, как он сгорает от нетерпения: прикусывает нижнюю губу, потрясывает ногами, постоянно поглядывает на меня украдкой, но никогда не торопит. Ещё более забавным он выглядел, когда наконец-то дожидался, как-будто прошло не несколько минут, а несколько месяцев. Я убрал со стола и показал жестом следовать за мной. Ромашка сразу же пошел за мной, наверное, уже думая о дизайне нового кораблика в свою коллекцию. — Ой, какой-то некрасивый получился, — деревянная фигурка лодки появилась передо мной. Рома поставил мне на стол небольшой кривоватый брусочек, похожий на пузатую шлюпку. — Пап, поможешь? — Ну, я могу попробовать кое-что сделать для тебя, — я убрал книгу в сторону и сдул с личика сына деревянную пыль, на что тот прикрыл глазки и хихикнул. Взяв в руки слабо обработанный сосновый брусок, я немного повертел его в стороны, примерно расчитывая его параметры. Встав к станку и уперев кусок дерева в угол, я придавал ему более обтекаемую форму, меняя стамески от больших к маленьким и завершая тело будущей игрушки острым ножом. — Подай, пожалуйста, такой же брусок, — кивнув в сторону сосновых дров, попросил я. Дважды просить не пришлось, Рома, завороженно наблюдавший за моей работой, сразу принёс мне похожий хвойный обрубок. Я поблагодарил его и принялся придавать боковой стороне красивый узор, а после — расщеплять брусок на равные красивые полоски. Когда та же манипуляция была произведена и с хвостом будущей птички, мои пальцы ловко сплетали птичке крылья, перемыкая деревянные полоски друг на дружке. Над ухом пронесся тихий вздох, полный удивления, когда я соединил тело игрушки с её крыльями с помощью желобка на спине. — Держи, — протянув Роме игрушку, я потрепал его по голове, умилённый этому шокированному выражению лица. — Можно я тоже сделаю тебе такую? — глаза были полны энтузиазма, а руки так и рвались к стамескам. Я уступил ему место на стуле и смотрел за его работой, иногда помогая с расщеплением. Как и ожидалось, малыш быстро уловил суть дела и почти повторил мою поделку, лишь неровное туловище и тупой клюв отличали наших птиц. Он уже переплетал деревянные «перья», как осёкся на последних двух, случайно отломив крайнюю деревяшку от внезапного трезвона стационарного телефона. — Архангельск, это Ленинград, — донеслось из трубки. Рука уже потянулась завершить звонок, как тихий голос продолжил, — я жду вас с Мурманском у себя для обсуждения территории Архангельской губернии. — Нас двоих? Если дело и вправду касается самой губернии, то он там не нужен, — я даже слова подбирать не стану, буду грубить сколько захочется, пока он остаётся таким же городом, как и я, — не смей больше звонить сюда. — Это приказ Москвы, — собеседник тяжко вздохнул в ответ. Повесив трубку, я ещё какое-то время провёл у телефона, собираясь с мыслями. Обычно с такой целью — поговорить о территории губернии — сообщалось прикрытое разделение территорий. Было страшно, что у меня заберут моё маленькое северное солнце, что светило мне на протяжении всего нескольких лет. Представить не могу, как расскажу это Роме. Я краем глаза подметил, что он делал вид, что чем-то занят, проворачивая игрушку вокруг своей оси в руках в который раз, а сам наблюдал за мной и моими действиями. И всё ещё не торопит. «Мне нужно пару минут, Ром, буквально пару минут», — он словно понял меня, прочел мои мысли, оставшись сидеть на месте, пока я побрёл в сторону умывальника. Задел пару раз висящую железку и умылся прохладной водой, пытаясь привести мысли в порядок. Как всегда есть две стороны любой ситуации. В этот раз так же сражаются две точки зрения: одна вторит, что забирать у меня Рому так рано нельзя и нужно настаивать на своём, никому его не отдавая. Вторая лишь тихо говорит, что иметь отдельные от меня земли пойдет только на пользу его развитию. — Это Александр Петрович? — среди раздумий послышался голос Ромашки, что, кажется, и так знал ответ на свой вопрос. — Мгм, — с согласием промычал я, вытирая полотенцем лицо, — Ромаш, собери пожалуйста свои вещи, мы поедем к нему в гости.

13 июня, 1921 год, Ленинград.

Два надорванных билета быстро перестали быть интересом для мальчика, он с куда большим удовольствием рассматривал сменяющие друг друга пейзажи за окном, пока я потягивал горячий чай из гранёного стакана. «Кажется, это были наши последние деньки полностью посвященные друг другу…» — думал я, пока кипяток обжигает горло. На душе словно кошки скребут, очень больно и обидно лишь от представления того, что нам предстоит испытать. — Так, почему мы едем в гости к Александру Петровичу? — Рома не отвернулся от окна, чтобы задать вопрос, но по нарастающему в воздухе напряжению казалось, что он словно в душу мне смотрит. — Он позвал нас обсудить вопрос с губернией, — каждое слово давалось с особой тяжестью, — кажется, он хочет дать тебе отдельную от меня территорию. — Ох, вот оно что! — всё же повернувшись ко мне, Ромашка улыбался, но… не как обычно. Улыбка, словно, была создана из всей печали и тоски, которую он только мог бы вложить в неё, — я теперь снова останусь один, да? — Да, — я подхватил детское тело под мышками и посадил на свои колени, — но это не значит, что я не буду тебя навещать. Будет всё как раньше, просто тебе придётся научиться быть ещё и главой губернии. Я подтянул ближе свою сумку и достал из неё гребешок с небольшим количеством как черных, так и белых волос. Раз уж приём будет у бывшей столицы, я принял решение немного привести моё чадо в подобающий такому мероприятию вид. Гребень проходил по всей длине, расчесывая темные пряди путавшихся волос, а руки перебирали локоны, помогая расчёске и не давая ей сделать Роме больно. Из длинных прядей ближе к шее со стороны спины я сплёл тонкую косичку, а одинокую белёсую прядку уложил на бок. Рома не был против всех моих манипуляций с его волосами — он часто говорил, что ему приятно то, с какой нежностью я делал ему причёски. Имперское время прошло, а мода заплетать волосы мальчикам — ещё нет. Поезд остановился на вокзале, выпуская на ветренный перрон. Я подхватил Рому на руки и пошел за толпой людей в сторону выхода, петляя между самыми неторопливыми из них. Около часа мы добирались до дома бывшей столицы, оба успели устать, малыш даже стал часто проситься на руки, видимо, сильно отвык от кочевой жизни, в которой он перегонял стадо оленей в поисках ягеля на расстояния, куда больше какого-то Ленинграда. Оказавшись прямо перед входом я немного замялся, предлагая постучать маленькому Ромке. Тот с радостью принял предложение и одарил дверь постукиванием своих костяшек. За ней послышалось лишь приглушенное «Войдите». — Жалкое зрелище, — на мои замечания Шура вовсе не отвечал, словно принимая их как должное. — Сразу к делу. Романов-на-Мур-, — он осёкся. — Мурманск, — моментально выпалил я, хмуря брови, — его зовут Мурманск. — Мурманск, — он тихо продолжил, — и территория Кольского полуострова до южной границей с Карелией будет преобразованы в отдельную губернию. Решение принято за вас, отказ не принимается, можете считать, что вас буквально слышит Москва. От вас требуется лишь поставить подписи. Возмущению не было предела, но против Миши не попрёшь. Я перевёл взгляд на Ромашку и увидел этот блеск в его глазах… Он впервые видит перед собой своего, так сказать, отца-основателя. Шуре вовсе по боку на маленькую столицу Заполярья, он лишь смотрит своими пустыми глазами куда-то сквозь меня, словно слепой.

Всё это неправильно. Полный абсурд.

Прямо сейчас Ленинград хочет, чтобы я подписал добровольный отказ от родительских прав на моё северное солнышко. На него с восторгом смотрит Рома. В сердце кольнуло, а в голове мелькает лишь слово «предатель». Так нельзя. Нельзя, но рука тянется к чёрной ручке и выводит в документе кривую подпись. За мной повторяет мой де-факто не сын, оставляя в строке подписи ещё и снежинку. Весь обратный путь мы молчали, не проронив друг другу ни слова.

14 июня, 1921 год, Архангельск.

— Пап, — первое, что я услышал при пробуждении. Мне пришлось приложить усилия, чтобы разлепить глаза и разглядеть в темноте силуэт ребёнка, — мне пора. — Пора куда?.. — я приподнялся, потёр глаза и удивленно посмотрел на него. Ещё не до конца проснувшись, я не понимал, что он имеет ввиду. — К себе в губернию, — этот серый взгляд прожигает в моей груди дыру. Былая обида отступила вовсе, когда в свете луны заблестели мокрые слёзные дорожки. Я потянулся обнять его, на что Рома кинулся мне на шею. Его ручки крепко сжимали мои волосы, пока тельце содрогалось от беззвучного плача. Больших усилий стоило не расплакаться вместе с ним. — Это тебе, — он отстранился, достал из своей сумки деревянную игрушку и протянул мне, — подарок на прощание. Прости меня. — Кому у кого стоило просить прощения… — обычно Рафаил не говорит с собой, считает это странным и глупым занятием, но сейчас словно отвечает не кривой птичке, а маленькому Мурманску из прошлого. Подвязав птичку обратно в свой уголок с иконами, мужчина вернулся на кухню и взял в руки телефон. Время тянется неимоверно долго. Рафаила охватило ощущение, будто оно вовсе остановилось, а он сам медленно сходит с ума. Почти забытая привычка грызть ногти в порывах стресса вновь напомнила о себе, а большой палец болезненно пульсировал, будто упрашивая Верфского прекратить. Однако эта боль не может и близко стоять рядом с тем волнением, что испытывал мужчина. Будь Рафаил обладателем лазерного зрения, часы бы уже давно были прожжены насквозь. Глаза прошерстили вдоль и поперёк все новостные статьи за последнюю пару часов в поисках крушений самолётов или аварий с участием такси. «Чисто, — голос в голове стал куда спокойнее, когда Архангельск, не найдя никаких сведений о катастрофах, отложил телефон в сторону. Но нога по-прежнему потрясывалась, выдавая беспокойство. — Но почему же он не отвечает на звонки и не читает сообщения? Даже в сеть не заходит.» Рафаила преследовало желание выскочить из квартиры, взять первое попавшееся такси и помчать на всей скорости в аэропорт, но… нельзя. Рома не одобрит. Старший всё ещё помнит, как на проделанное в прошлый раз получил выговор, так больно ударивший по сердцу: «Рафаил, я же просил подождать. Я и сам в состоянии доехать до твоего дома», за которым следовало неловкое молчание в машине, от которого было неуютно обоим городам. Рома нисколько не был против того, что Верфской его встречал, даже наоборот — он был очень рад. Желание увидеться как можно скорее было немаленькое, но Мурманск представлял встречу по-другому. Он хотел как-то удивить, хотел зайти в магазин и прикупить маленький презент. Без Рафаила. Рома тогда был слегка расстроен, но старался не подавать виду, а Рафаил дал себе указ покорно сидеть и ждать до последнего. «Странно, вроде делал всех в одинаковом количестве, но медведи и домики встречаются реже», — промелькнуло у Рафаила в мыслях, когда он оценил взглядом пряники и сделал вывод, что лошадок и оленей уж слишком много. Дверной звонок, оповестивший хозяина квартиры о том, что долгожданный гость уже на пороге, отвлёк его от подсчёта сладостей. Рафаил, ни секунды не медля, подскочил со стула и быстрым шагом поспешил отворить дверь. — Приветик! Извини, я оставил свой рюкзак в аэропорту, а телефон похоже, в такси, — несмотря на вину в голосе, Рома лучезарно улыбался, шмыгая носом и снимая перчатки, с которых, изредка, капали капли воды. — Умеешь ты, конечно, интерес в мою жизнь приносить, Ром, — с якобы злостью ответил ему старший. Оба знали, что он не злится по-настоящему. — Я тоже очень скучал, пап, — Мурманск тихо хихикнул и склонил голову набок. — Войти-то разрешишь? Или слишком сильно обижен? — Проходи, конечно, — Верфской тут же отошел в сторону и жестом пригласил внутрь дома. — Я тебе чай привёз, — в руках молодого города был праздничный пакет, украшенный тонкими лентами и снежинками разных размеров на голубом фоне. — Надеюсь, ты больше не пьёшь тот низкокачественный? — подросток знал «родителя» как облупленного, поэтому в ответе он не нуждался. — Не слушаешь меня — послушай хотя бы врача. Эта пыль в фасованных пакетиках плохо влияет на почки. Вот, хороший турецкий чай, причём очень вкусный! Гранатовый! Мне его Аланья подарил. Если захочешь, хоть вагон таких тебе привезу, главное, чтобы здоровье у тебя хорошее было. Паренёк протянул пакет своему наставнику, свесив его на конце ладони. Рафаил же лишь рвано выдохнул, увидев ладонь молодого города, а также небольшую рану, что выделялась на его коже. Глаза вновь окутала пелена и Архангельск пропал в своих воспоминаниях.

19 июня 1942 год, Мурманск.

Небо облачено черным дымом. Похоже, город попал под обстрел фашистов и начался серьёзный пожар. Я шёл по ещё пустынным улицам и искал вход в одно из ещё целых зданий. Там должен быть Ромочка и он должен быть в безопасности. Я знаю, я чувствую это. Справа от меня обвалилось здание, а вместе с ним и моё сердце. Я резко обернулся, но никакого крика или зова о помощи не услышал. «Ну, и Слава Богу. Это не его дом», — в последнее время я стал чрезмерно верующим, если не обращать внимание на моё имя. Заморосило. Противная погода действовала на нервы не хуже голода. В голове всплыл образ маленького Ромы, который, во время перемен между занятиями, бегал по двору и ловил языком снежинки. Хорошее было время, спокойное, без страха за свою жизнь и за жизнь своей звёздочки. Позади меня послышался шорох, а затем быстрые шаги. Я развернулся и просто замер. Шок и радость смешались в моей голове, когда я увидел несущегося ко мне ребёнка. — Папа! — Рома в один момент подбежал и вцепился в меня почти мёртвой хваткой. И голос осип, словно кричал долго. — Ты приехал! Я так ждал! «Кожа, да кости, совсем исхудал, крошка…» — я медленно опустился к нему на землю, крепко обнимая. Так и хочется держать его и никуда не отпускать. — Я ведь обещал. Как твои дела, Ромашка? — мои пальцы нежно поглаживали его затылок, путаясь в черных волосах. Наконец-то сквозь дым проявилось солнце. Только в свете я смог в полном объёме оценить состояние Ромы. Всё лицо краснело от ожогов, маленький носик был в ссадинах, а от свежей ранки на щеке тянулась кровавая дорожка. На руках же пламя оставило ему скатавшуюся кожицу и такие же следы, как на лице. Страшно представить, как они появились и какую боль при этом испытывал этот невинный малыш. «Какой ужас… — я не заметил, как перестал дышать, метаясь взглядом по моему покалеченному ребёнку, — Как же ты это пережил, мой бедный.» — Всё хорошо, — от его как всегда светлой улыбки становится больно. В глазах появляется неприятное жжение, а горло режет как по сухому от комка подступающих слёз. — Вчера опять самолёты летали и бомбы сбрасывали, но я успел убежать и спрятаться, я молодец? Он был доволен собой, гордился тем, что пережил вчерашнее. А глаза-то всё равно выдают его с головой — устал и до чёртиков напуган. Явно не спал всю ночь от боли, а голос был сиплым от душераздирающих криков. — Конечно молодец, — я осторожно обнял это невинное создание. Отпускать не хотелось. Всё, чего хотелось — окончания войны. Прямо сейчас и прямо здесь. Чтобы кто-нибудь объявил победу СССР, пусть даже этот выродок Петровский. Все равно, сейчас это не играет никакой роли. — А чего у тебя ручка перемотана, радость моя? — Ах, это… — он замялся, медленно протягивая мне руку. Кажется, даже двигался он через силу. — Я когда бежал в укрытие споткнулся и на острую железку рукой упал. Тётя Маша сказала, что может даже шрам остаться. Сантиметрового диаметра сквозное отверстие, то, что я нащупал на его ладони. «Это же больно. Что это за железка была? А заражение могло пойти? А что, если… — ворох мыслей тогда крутился в голове. Рома вновь прижался ко мне ближе и положил голову на моё плечо. Лёгкая дрожь била это хрупкое с виду тельце. Только моргнув, я понял, что глаза были наполнены слезами, — только бы он не увидел». — Смотри под ножки в следующий раз, хорошо? — я невесомо поглаживал его по спине под тихое шипение, которое он так усердно пытался скрывать. — Как только всё закончится я сразу же тебя вылечу, обещаю. Ты только не дырявь себя больше, пожалуйста. — Понял! Я не сыр, должен быть без дырочек. Рома засмеялся. От его звонкого смеха моё сердце растаяло. Вся тревога будто отступила. Волшебство какое-то. Не хочу отпускать это чудо, всё на свете ему прощу, хоть бы он рядышком был. Голос и лёгкое прикосновение к плечу помогло вынырнуть из воспоминания. Мужчина вздрогнул от такой резкой смены обстановки. Сейчас он видел перед собой не маленького, а уже подросшего мальчика ростом чуть ли не с самого Рафаила. В глазах подростка читалось беспокойство. — С тобой все хорошо? — Роман поставил пакет у стены и повесил куртку на вешалку. Его волосы растрепались под шапкой и он поспешил вернуть их в более подобающий вид, расчёсывая себя пальцами. — Ах, да. Неважный день, — Архангельск постарался натянуть улыбку. — Проходи, чайник уже вскипел. Последовав за старшим, Баренцев пошел на кухню и с настороженностью наблюдал за Рафаилом. Тот в свою очередь поправил стоящие на столе кружки и придвинул ближе тарелку, полную пряников. «Кажется, он вскипел ещё тогда, когда я только вылетел…» — Мурманск потрогал рукой холодный чайник, краем глаза всё ещё присматривая за Архангельском. Щелчок. Парниша включил чайник и опустился на стул напротив своего отца. «Ох, он в том же свитере, как и на мой юбилей. Он был ему так велик тогда, а теперь сидит как влитой» — умиляется Верфской, разглядывая краем глаза своего долгожданного гостя. — Пап, воду мимо льёшь, — Рома до сих пор не мог понять, что происходит с Архангельском, но всё его чутье подсказывало, что нужна помощь. — Может лучше я? Ответом послужило отрицательное покачивание головой. Кипяток был налит до самых краёв, а рядом тряслась лужица горячей воды, что была почти сразу устранена подростком. — Ну, что нового? — Рафаил немного отпил гранатового чая, — ты давно не приезжал, дела замучали? — Да, забегался немного, извини, — Рома вновь виновато улыбнулся. — Старался как можно раньше закончить все дела и к тебе примчать, а по итогу только ошибок наделал и оставался переделывать. Всё что успел — перед отъездом в порту побывать. И знаешь, что я там увидел? — не дожидаясь ответа, он продолжил. — Большущий корабль, — детская привычка активно жестикулировать во время разговора сохранялась до сих пор. Именно из-за неё он часто задевал руками случайные вещи, попадающие в радиус его взмахов, и нынешний случай не был исключением. Слева, на стене, висела рамка, а в ней вырезка из старой газеты «Правда» с громким заголовком: «Указ Верховного Совета СССР о награждении городов Мурманск и Смоленск званием «Город-герой» за проявленный героизм, мужество и стойкость при защите городов трудящимися в годы Великой Отечественной войны». Местами бумага начала желтеть, а буквы становились более блеклыми. Рамка зашаталась из стороны в сторону от неаккуратного движения Романа. — Ох, прости, — тот поправил качающуюся рамку. — Ты до сих пор хранишь это? У меня такая уже давно куда-то запропастилась. Ну, зато оригинал хоть сохранился.

6 мая 1985 год, Москва.

— Как я выгляжу? — малыш постоянно нервно поправлял одежду и волосы. — Потрясающе, — я улыбнулся ему и в последний раз убрал белую прядку с его лба. Москва пригласил нас к себе, чтобы наконец-то вручить моей полярной звёздочке награду за его храбрость. Что я, что Рома, были в предвкушении, и даже не ясно, кто больше. Мы подошли к массивной двери, обитой коричнево-черным дерматином. Табличка на двери гласила, что это кабинет Москвы. Может из-за обивки двери, может из-за чего-то другого из кабинета не слышалось ни единого звука. Ромка быстро прошмыгнул передо мной и толкнул, не без усилий, дверь вперёд. Не думал, что она так легко и быстро поддастся, но теперь мы могли видеть, что в кабинете всё-таки кто-то есть, а также слышать разговор. Я даже не пытался в него вникнуть, мне не интересны светские разговоры этих двух персон. Кажется, они даже не слышали, что мы зашли. Только после небольшого щелчка от захлопнувшейся позади нас с Ромой двери на нас обратили внимание. — А вот и наш маленький герой, — хоть Москва и улыбнулся, но эта улыбка выглядела какой-то натянутой и неискренной. Ну, это и неудивительно, не в первый раз он награждает кого-то. Для него это, наверное, уже стало делом обыденным и повседневным. Да и к Роме он никогда тепло или холодно не относился, больше как к обычному портовому городку, который помогает не упасть экономике страны. В целом, вниманием Москвы я бы предпочёл пренебречь, он на всю голову долбанутый стал с этим коммунизмом. Ну а про меня и говорить ничего не нужно, попросту видеть не хочет. Даже сейчас, по его взгляду, можно понять, что ожидал он лишь Рому. Напротив Михаила стоял его собеседник — Смоленск. «Вовсе не изменился, хотя не виделись лет 70, только повязка на глазу появилась. До войны такого не было, точно не было я помню. Похоже, это на всю жизнь. Не позавидуешь» — я бегло пробежался по Смоленску взглядом и снова повернулся в сторону Москвы. — Присаживайтесь на стулья, я сейчас всё принесу, — с этими словами он прошёл в сторону двери правее стола. Я огляделся. Вдоль стены стояло несколько стульев, рассчитанных на человек 8. Стоит признать, что кабинет хоть и маленький, но довольно светлый. Почти прозрачные занавески на окнах делают своё дело, да и интерьер, к слову, неплохой: большой письменный стол, заваленный бумагами, книжные стеллажи, стоящие позади него, большая люстра. Все предметы сохраняли единые стиль и цветовую гамму. Если подумать, то ощущения, что это кабинет Москвы не было. Слишком уж эта комната не подходила ему. Больше напоминает Сашин стиль — тот во времена империи также был одержим единым стилем залов для приёмов. Не успел я рассмотреть кабинет, как Рома уже сидел на одном из стульев и разглядывал карту СССР, висящую на противоположной от него стене. Из-за всё ещё низкого роста его ноги не доставали до пола, от чего он просто болтал ими, как и полвека назад. Я расположился на соседнем стуле, полубоком к Ромашке, а Смоленск через два стула, почти у выхода. Ромка повернул голову в сторону и стал пристально разглядывать Алексея Рюриковича. На пару секунд я и позабыл, что они не виделись ни разу за всё время. Может так, лишь мимолётно, но настолько близко — первый раз. Совсем не скрывая интереса, он повернулся почти всем корпусом в сторону Смоленска и одарил того своей лучезарной улыбкой, от которой я всегда словно расцветал. — Здравствуйте, — не привыкнув к тишине, он случайно сказал это так громко, что, кажется, и Москва в другом кабинете услышал, — я Рома, а Вас как зовут? Отозвавшись, Смоленск почти моментально повернул голову, но с ответом помедлил, будто обдумывая. — Я — Алексей Рюрикович, — Ромашка слегка наклонил голову набок. Уверен, у него на лице сейчас недоумение от непривычного имени. До этого у всех его знакомых были более лёгкие отчества, а некоторые и вовсе без них представлялись, — ну или Смоленск. — А, — малыш, кажется, старался усердно запомнить услышанное. — Тогда я — Роман Николаевич, ну или Мурманск. Я чуть не засмеялся. Порой смелости ему не занимать, думаю, будь я на его месте, слова бы не проронил рядом с таким взрослым городом. Смоленск, похоже, тоже готов был засмеяться, но позволил себе только улыбку, промелькнувшую после лёгкого замешательства. — Приятно познакомиться, Роман Николаевич, — Алексей протянул Ромке руку для рукопожатия. — Да нет, можно просто Рома, — карапуз протянул ему свою маленькую ладошку в ответ, — мне ещё и ста лет нет. А вам сколько? Выглядите взрóсло. Я прошептал ему на ухо, что невежливо спрашивать такое при первой встрече, но он меня уже не слушал. Смоленск показался ему интересной личностью для наблюдения. В один момент я заметил, как Алексей слегка кивнул мне в знак того, что его такой интерес никак не смущает. Похоже, он окунулся во времена, когда играл роль родителя для Москвы. — Да, мне уже больше тысячи, — он одарил его долгожданным ответом. — Вы старше Рафаила! На… — Рома начал считать на пальцах. Занятия по математике, от которой он так воротил нос, не прошли даром, — на… шестьсот лет? — Если я правильно помню, сколько лет твоему родителю, — Смоленск посмотрел на меня, но почти сразу перевёл взгляд обратно на Рому, — то ты прав. И вовсе не важно, что у нас разница около семиста лет, прерывать их диалог совсем не хочется. — А что у вас с глазом? — помимо смелости, Рома не был обделен ещё и любопытством. — Это вам фашисты сделали, да? — К сожалению, да, — Алексей как-то неосознанно потянул руку к повязке. — А я из-за них ручку повредил, — Рома провёл пальцем по шраму на левой ладони и показал старшему. — Вот, смотрите. Но Алексей Рюрикович не успел что-либо ответить, Москва, вернувшись, перебил: — Итак, я всё подготовил, — резкий голос Миши заставил всех обратить на себя внимание. — Кто пойдёт первым? — Уступлю младшему, — Смоленск улыбнулся и вновь кивнул мне головой. — Спасибо, Алексей… — Рома, светящийся от счастья, замялся, вспоминая полное имя, которым представился его собеседник ранее, — Румикович?.. — Рюрикович, — похоже Ромка был не первым, кто неправильно произносил его отчество — слишком уж спокойный тон, будто давно привыкший. — Алексей Рюрикович. Москва демонстративно кашлянул, дабы вновь привлечь внимание. Торопится, небось, куда-то. Одно мгновение и Рома уже стоит перед ним. — Здравствуйте, Михаил Юрьевич, — он хотел протянуть руку, но сразу осёкся — Москва не был настроен на такое, а просто стоять с протянутой рукой было бы глупо. — Привет, Мурманск, — Михаил взял в руки две красные коробочки и тоненькую книжку того же цвета. Момент настолько волнительный, что у меня даже вспотели ладони. Мой мальчик, ещё такой юный, но уже такой смелый, получает столь важную для него награду. Я всегда знал, что Рома однажды отличится своей стойкостью. А каким взрослым он выглядит в его военной форме! А ведь совсем недавно я держал его на ручках, чтобы он мог в окно на песцов без табуретки посмотреть. — Что ж, могу поздравить тебя с получением столь важного для истории города, а следовательно и для тебя, звания «Город-герой», — Рома стоял ко мне боком, но я мог видеть его лицо: в глазах блестит счастье, а вот руки бьёт мелкая дрожь. — Ты и твои люди проявили большую смелость на фронте, не сдались под натиском немецко-фашистских захватчиков, а также смогли сберечь один из главных морских портов РСФСР. И именно за это я с превеликой радостью хочу вручить тебе эти награды: орден великого революционера Владимира Ильича Ленина, — коробочка была закрыта, но красный цвет показывал всю её торжественность. Не зря этот цвет имеет значения «красивый» и «праздничный», — медаль «Золотая звезда», которую, по своему желанию, ты можешь поместить на знамя, — в маленьких ладошках Ромы коробки казались довольно массивными. — А теперь самая главная награда — грамота Президиума Верховного Совета СССР, — поверх коробок теперь лежала ещё и тоненькая книжка с золотыми буквами на одной стороне. Ромка смотрел на всё это завороженно, даже рот приоткрыл от удивления. Он переложил всё врученное ему Москвой в левую руку и выдал чёткое: — Служу Советскому Союзу, Михаил Юрьевич, — приставив к голове свою маленькую ручку, он отдал честь. Воспоминание закончилось также неожиданно, как и началось. Баренцев всё ещё держал Верфского за руку, несильно сжимая. — Пап, что с тобой такое? — сказал Рома вполголоса. В его глазах читался испуг. — Всё хорошо, извини, — Архангельск тряхнул головой, дабы привести мысли в порядок. — Ты про корабль рассказывал? Продолжай, пожалуйста, мне очень интересно. Хмыкнув и ещё раз внимательно оглядев Рафаила, Роман продолжил почти в той же манере, что и начал: — Я таких кораблей всего раз восемь за свою жизнь видел! Представляешь?! Рафаил лениво улыбнулся одними только уголками губ. Его собеседник выглядит всё таким же счастливым, но уже таким повзрослевшим. Они не виделись всего недели три, а с каким энтузиазмом он обо всём рассказывал. Не изменяет себе и своим привычкам. — Я хотел для тебя сфотографировать, но не успел, — Рома откусил кусочек козули и испачкался во всё ещё не засохшем креме. — Честно говоря, я скучал. Мурманск поник и отпил заморского чая, аромат которого наполнил всю кухню. — Я тоже скучал, Ромашка, — Архангельск взял салфетку со стола и вытер крем с лица сына. Наступило секундное молчание, а затем, словно проснувшись, Баренцев поднял голову. — Кстати, пап, совсем забыл объяснить, зачем я старался сделать всё заранее. Я приехал к тебе на целую неделю! — улыбка вновь озарила лицо. — Ты рад? Мы можем поехать на рыбалку или просто посидеть дома. Чем бы ты хотел заняться? — Думаю, мы успеем сделать и то, и другое. Как же уютно и спокойно на душе. Архангельск прикрыл глаза и шумно вздохнул. Для себя он уже давно отметил, что не против того, что Мурманск зовёт его папой. Даже наоборот — он счастлив. Счастлив, что напротив него сидит его мальчик. Целый и невредимый. Тот самый мальчик, который принёс лучик света в его серую и однообразную жизнь. Мурманск — единственное, за что он будет благодарить Санкт-Петербург до конца своих дней. — А ещё, мои люди… — Рома вспомнил ещё одну историю и поспешил рассказать её Рафаилу, но это уже совсем другая история.