apartment story

Ким Намджун заносит собранную в кулак ладонь, делает глубокий вдох и коротко стучит в дверь. Это уже третья квартира за сегодняшний день, и он очень надеется, что она же будет и последней: ему необходимо уложиться в поставленные сроки, и он ненавидит тратить время на хождение от одного порога к другому — но еще больше он ненавидит безликую комнату в отеле, в которой он живет последний месяц. Намджун слишком долго откладывал поиски нормальной квартиры, и теперь сам же из-за этого страдает. Дверь открывается, едва он успевает убрать руку, чтобы поправить газету с объявлениями о недвижимости подмышкой. Из квартиры выходит мужчина, и Намджун делает шаг назад, чтобы не мешаться в проходе. Незнакомец хорошо одет — на нем явно не дешевый костюм, хотя они с Намджуном примерно одного возраста — и, кажется, даже слишком красив, чтобы стоять среди обшарпанных стен этого коридора. Ослепительный, мелькает у Намджуна в голове. Нереальный. Он не без труда отрывает от мужчины глаза и переводит взгляд на все еще открытую дверь, за которой стоит женщина средних лет. — Вы сдаете комнату? — Ах, а я буквально только что сдала ее тому молодому человеку, — она кивает головой в сторону красавчика, уходящего дальше по коридору. Намджун выдыхает тихое «вот как», и понуривается. — Но вы постучите в соседнюю квартиру, у господина Ку тоже есть свободная комната. Господин Ку! — она резво протискивается мимо Намджуна и стучит в соседнюю дверь. Оттуда высовывается уставшего вида лысый дедок, трет глаза и вопросительно смотрит на соседку. — Что? — Добрый вечер, — отвечает Намджун, приветственно кивая своему потенциальному арендодателю из-за ее плеча, — вы сдаете комнату?

⌂⌂⌂⌂⌂

Снаружи явно что-то происходит, и, судя по количеству голосов и громкости, с которой они переругиваются, это что-то — это не обычная для вечера субботы игра в маджонг у госпожи Суэнь. Намджун приоткрывает дверь и выглядывает в коридор, где туда-сюда снуют мужчины, таскающие мебель, коробки и чемоданы в квартиру госпожи Суэнь и из нее. — Господин Ким? — спрашивает его один из грузчиков, вытирая пот над бровью. — Да? — отвечает Намджун и выпрямляется, на автомате принимая в руки коробку, которую ему сует мужчина. — Погодите! — восклицает он, когда до него доходит, — но это не мое! Из квартиры госпожи Суэнь выходит тот самый красавчик, которого Намджун видел несколько недель назад и из-за которого наверняка и происходит весь балаган. — Эй! Поаккуратнее с этим! — кричит он грузчикам, которые тащат вверх по лестнице внушительного размера чемодан, периодически стукая его о стенки, покрытые протертыми и выцветшими обоями. Намджун прокашливается. Теперь, когда незнакомец стоит так близко, в одной майке, заправленной в брюки, становится заметно, что он не местный. — Господин Ким? Господин Ким поворачивается к нему лицом, словно только осознав, что рядом с ним вообще кто-то есть. — Да, это я... Кажется, это мое, — отвечает он, смотря на коробку у Намджуна в руках. — Да, мне тоже так кажется, — Намджун передает ему коробку, замечая на ней надпись на хангыле. — Сокджин? Сокджин резко поднимает глаза, растягивая вдруг губы в улыбке. — Так вы тоже кореец? — спрашивает он, переходя с кантонского на корейский. Намджун, не сразу понимая, что он просто стоит и молча пялится, моргает в ответ и издает смешок, — Да! Ким Намджун, — он коротко кланяется и протягивает Сокджину руку для рукопожатия, смакуя на языке родные звуки. Он вдруг осознает, что очень скучал по корейскому, которого не слышал с момента переезда несколько месяцев назад. Сокджин кланяется в ответ, придерживая коробку. — Извините, у меня немного заняты руки. Намджун качает головой и пытается подавить в себе смущение за свою оплошность. — Ничего-ничего. Может, вам нужна помощь? — Нет, спасибо, — Сокджин снова кланяется, — но, возможно, мы могли бы поужинать вместе? Я бы хотел узнать, каким образом еще одного Кима занесло в Гонконг. — Я с удовольствием. Сокджин разворачивается, делает пару шагов в сторону своей квартиры, но снова останавливается. — Кстати... Квансан Ким? — спрашивает он, оглядываясь через плечо. — Каннын, — отвечает Намджун, и Сокджин снова улыбается ему, а затем скрывается в недрах соседней квартиры.

⌂⌂⌂⌂⌂

Намджун сталкивается с Сокджином в узком проходе возле дома, где оба теперь живут. Начинает моросить, и Намджун чувствует себя немного неудобно, прикрываясь от дождя свежей вечерней газетой — но других способов уберечь от воды хотя бы голову у него нет. — Ах, Намджун! — приветствует его новый сосед, — собрались погулять? — Сокджин, — улыбается в ответ Намджун, — я собирался в кинотеатр. Ужин? — спрашивает он, указывая рукой на котелок в чужих руках. Сокджин, кажется, сияет даже в тусклом свете вечерней улицы. Одет он снова безупречно — коричневая рубашка с принтом, заправленная в брюки. — Да, я слишком устал, чтобы готовить. — Ама, кажется, готовила ужин, когда я уходил. Пару минут назад. — Я не хочу ее беспокоить. Они улыбаются друг другу, а вокруг них дождь продолжает тихо шуршать, в свете фонарей сверкая мелкими каплями словно бриллиантами. Намджун не знает, что еще можно сказать, но уходить ему совершенно не хочется. Это глупо, и он стоит столбом, и продолжает улыбаться. — Ну, что ж! — восклицает Сокджин громко, выдергивая Намджуна из мыслей. — Не хочу, чтобы вы опоздали на фильм. До встречи! — До встречи, — кивает он, и они расходятся в разные стороны. А Намджун всю дорогу до кинотеатра борется с непонятно откуда взявшимся желанием развернуться и пойти обратно.

⌂⌂⌂⌂⌂

Возвращается домой он поздно. Его коллега, Пин, пропустил дедлайн, и Намджуну пришлось наваять целых три колонки, чтобы компенсировать отсутствие чужого текста. У него все пальцы в мелких пятнах чернил, и они резко контрастируют с кожей его рук в свете зажигалки, от которой он прикуривает сигарету, стоя за углом своего дома. Сегодня пятница. Пятница означает игру в маджонг. А игра в маджонг означает, что покоя Намджуну не будет, даже несмотря на поздний час. Он вздыхает и приваливается спиной к холодной кирпичной стене, впитывая тишину совсем опустевшей к полуночи улицы, запасаясь ей. — Намджун, — раздается вдруг рядом с ним, и он так подскакивает, что чуть не теряет из рук тлеющую сигарету. Сокджин смеется и подходит ближе. — Извините, я не хотел вас напугать. Сегодня на нем темный, почти черный костюм, и две верхних пуговицы его белоснежной рубашки расстегнуты. Намджун выдыхает и машет рукой, рассеивая дым и пелену собственной рассеянности. — Здесь так тихо, но я не слышал ваших шагов. — Не думал, что вы будете на улице так поздно, — замечает Сокджин, прячась от накрапывающего дождя под коротким навесом рядом с Намджуном. — Сроки, — вздыхает Намджун, — а вы почему? — Тоже работа, — Сокджин грустно улыбается, но сразу светлеет лицом. — Вы уже ужинали? Сейчас наверху наверняка опять почти война, и я совершенно не хочу в нее ввязываться. И я бы убил за порцию пельменей. — Я с вами. — Чудно. Знаю я одно местечко...

⌂⌂⌂⌂⌂

Гонконг, несмотря на всю его привлекательность, никогда не казался Намджуну особенно интересным. За все три месяца, что он здесь прожил, он ни разу не почувствовал ни малейшего намека на привязанность — все, что ему было здесь знакомо, это шумные и тесные от толпы людей улицы по пути к его рабочему столу в типографии и лапшичная рядом с ней. Его знакомство с городом было чисто деловым, прагматичным и оттого совершенно пустым и безэмоциональным. Сейчас, пока они идут вдоль улицы под рассказы Сокджина о том, что происходит в их районе, город словно понемногу обретает краски. Вокруг по-прежнему никого, тихо, но почему-то именно сейчас, глядя на зашторенные окна и закрытые на ночь прилавки магазинов, Намджун чувствует, как в нем зарождается ощущение дома. Он ничего не знает о Сокджине, кроме того, что он тоже из Кореи, но он чувствует некую духовную близость, словно заглушающую ту тоску, которую он привык игнорировать. Эта близость заставляет его улыбаться, и в то же время пугает. Сокджин привлекает его внимание легким прикосновением к локтю и направляет к крохотному проему в стене. У окна, выходящего на улицу, на крюке висит странноватая вывеска, на которой изображена жареная свиная грудинка, а внутри мужчина в низком облаке мучной пыли руками тянет лапшу. Стены, выкрашенные в блекло-зеленый, — который когда-то, возможно, и выглядел хоть сколько-нибудь нарядно, — словно покрыты тонким слоем жира и грязи; фотографии, свисающие тут и там, выцвели и пожелтели от времени и жара от готовки. — Это одно из немногих мест, которые в это время еще работают. И здесь есть, где присесть, — объясняет Сокджин, пока они протискиваются к столикам. Официант за стойкой зубасто улыбается ему, как давнему знакомцу. Сокджин делает заказ за них обоих, оборачиваясь к Намджуну только чтобы спросить, хочет ли он выпить. «Пиво», — отвечает Намджун, и Сокджин берет на двоих. — Звезда местного меню — утка по-пекински. Обычно к вечеру все разбирают, поэтому я пробовал ее лишь однажды. Но советую как-нибудь зайти сюда и попробовать. Если захотите. — Если я сумею вспомнить, как мы сюда дошли, то обязательно, — отвечает Намджун, держа в уме неуместное «только если вы пойдете со мной» — потому что, нет, он никогда не был настолько прямолинейным, и да, с Сокджином он едва знаком. Вместо этого он задает другой вопрос и все равно сразу же жалеет об этом: — Так что же заставило вас так сильно задержаться сегодня? Сокджин заминается и краснеет ушами. Намджун замечает это только из-за того, что тот на секунду отворачивается от него. Все вместе кажется невероятно очаровательным, пока ему не становится очевидно, что его собеседнику некомфортно. — Извините, я не хотел лезть не в свое дело. Наверное, задавать вопросы — это просто моя вторая натура. Сокджин кивает, благодарный за возможность уйти от темы, и нервно перебирает пальцами палочки. — Что вы имеете в виду? — Я журналист. Пишу для «The Star». — Ого! О чем пишете? — Новости, иногда про бизнес. — Просто пишете, или вы редактор? — Нет, просто пишу. Сокджин наклоняет голову. — Тогда почему вы в Гонконге? — и это хороший вопрос. В Гонконге корейцев — по пальцам пересчитать, и большая часть из тех, кто здесь живет, занимается бизнесом, пытаясь поймать свою волну на медленно растущей экономике. — Им был нужен журналист, и я нанялся к ним журналистом. — Должно быть, они много платят, раз вы согласились уехать из Сеула. Намджун фыркает: — Я бы уехал оттуда и за меньшие деньги. Сокджин снова кивает, и им приносят еду: миску лапши для Сокджина и порцию жаркого со свининой и рисом для Намджуна. — Мне показалось, что вы из тех, кто любит свиную грудинку, — говорит он, — но, если хотите, можем поменяться. — Спасибо, меня все устраивает, — Намджун делает глоток пива, — вы вроде говорили, что хотите пельмени? Сокджин одаривает его короткой улыбкой, и они замолкают, уткнувшись каждый в свое блюдо. Намджун разрезает второй кусочек свинины, когда Сокджин вдруг вытягивает руку в сторону приправ и, не глядя на него, кладет немного горчицы на краешек намджуновой тарелки. Намджун чувствует медленно разливающееся внутри тепло. «Спасибо», — почти шепчет он, макая кусочек мяса в горчицу, прежде чем откусить. Он много раз видел, что местные именно так и едят, но ему самому никогда не хватало авантюризма, чтобы взять и попробовать. Намджун не особенно требователен в быту, но при этом он не очень хорошо адаптируется к изменениям — и это относится не только к его привычкам в еде. Сокджин опять ухмыляется, но ничего не говорит, продолжает булькать своей лапшой и что-то мурлыкать себе под нос, не переставая жевать. Сиди вместо него кто угодно другой — и эти звуки бы отвлекали. Но Намджун уже второй раз за последний час думает, что это очаровательно. — А знаете, Намджун, — говорит Сокджин, вытирая губы салфеткой, — по-моему, вы — первый человек, с которым я ужинаю вместе. Намджун недоверчиво хмурится: — Тянет на преувеличение. — Ну если вам станет от этого легче, то я приехал сюда всего несколько недель назад, — хмыкает Сокджин. Намджун откладывает палочки. — Вы серьезно? Сокджин снова смущается и опускает глаза. — Не суть. Я правда все это время ел в одиночестве, и до меня это только что дошло. — Вы даже с госпожой Суэнь не ужинали? — на это Сокджин выразительно выгибает бровь. — А вы бы стали с ней ужинать? Будь у вас возможность. Намджун вздыхает. — Туше. — Не поймите меня неправильно, госпожа Суэнь просто замечательная, и, я уверен, что ама прекрасно готовит, но... — Расспросы. — Именно. Намджун понимающе кивает и давит ухмылку. Ему хочется спросить «что же такого вы прячете?», но это их первый нормальный разговор, и вечер, кажется, проходит хорошо — даже дождя не было, вот насколько хорошо! — и Намджун просто не может его испортить. Пока Намджун рассказывает о своей работе, они допивают пиво, и Сокджин наконец говорит ему, чем занимается в дневное время (работает в транспортной компании: — Не знаю, видно ли по мне, но я спец по всем этим штукам, касающимся бизнеса. — Очень профессиональная формулировка, Сокджин. Теперь я верю вам еще меньше. — Ах вот как вы со мной! Стоило единожды вам открыться, и вы сразу критиковать! — А может вы актер? У вас отлично получается делать вид, что вы расстроены. Сокджин краснеет и шлепает Намджуна по руке). Затем они встают из-за столика, чтобы расплатиться, и у стойки Сокджин достает бумажник. Намджун лезет за своим, но снова получает по руке (хоть и мягче). — Сколько вам лет? — 27. Едва ли вы старше меня, поэтому я плачу. Намджун уже открывает рот, чтобы возразить, но Сокджин опасно щурится, и ему ничего не остается, кроме как его закрыть, не проронив ни слова. Воздух за пределами душного ресторанчика кажется холодным, и Намджун подавляет желание поежиться. Он на ходу прикуривает сигарету, и снова собирается что-то сказать, но Сокджин его опережает: — Намджун, может, перейдем на ты? — Намджун издает короткий смешок, перескакивая через лужу и оборачиваясь. — Я собирался задать этот же вопрос, Сокджин-а. Сокджин широко улыбается в ответ, а потом, совершенно внезапно, признается: — Я рад, что мы встретились. Пять таких, казалось бы, простых слов. Но Намджуна они застают врасплох, и он спотыкается, заставляя Сокджина подхватить его под локоть, чтобы не дать ему растянуться на тротуаре. — Я тоже, — говорит он. Ему хочется сказать больше — столько всего, ведь он от природы весьма красноречив. Но он не может. Не может, потому что Сокджин смотрит на него, улыбается ему, освещенный тусклым, желтоватым светом окон жилых домов. Он может только растягивать губы в ответной улыбке, чувствуя, как тепло сокджиновой руки греет его кожу сквозь слои одежды. Он может только чувствовать, что он крупно попал, но не может не улыбаться.

⌂⌂⌂⌂⌂

Госпожа Суэнь застает его за ленивым перелистыванием какого-то романа про боевые искусства — с ногами, закинутыми на подоконник. — Намджун, пойдем сыграем в маджонг, — зовет она на кантонском. Звучит малость фамильярно, но тут уж ничего не поделаешь, сказывается жизнь в постоянной тесноте, которую порой можно сравнить чуть ли не с интимной близостью. Намджуну быстро пришлось свыкнуться с такой манерой общения. — Ох, я на самом деле... — Всего пару раундов! Скоротать время до приезда дочки и ее мужа. Намджун подавляет тяжелый вздох. — Уже иду, госпожа Суэнь, — и идет за ней в соседнюю квартиру. К своему удивлению, он застает там и Сокджина, который уже сидит за столом в растянутой белой майке, которая все равно туговата ему в плечах. — Господин Сокджин, — приветствует его Намджун на кантонском. — Намджун-а! Как замечательно, что ты пришел, — отвечает Сокджин по-корейски, чем сразу вызывает недовольное цоканье у госпожи Суэнь. — Извините, госпожа Суэнь, забылся. Он даже отвешивает ей короткий поклон, и Намджун глотает смешок. — Вы оба Кимы, верно? — спрашивает сидящий рядом с Сокджином господин Ку, активно перемешивая костяшки. Намджун опускается на свободное сидение и принимает от амы чашку парящего чая. — Верно, господин Ку, — отвечает Сокджин. — Какое совпадение! А вы, случаем, не родственники? — Нет, — отзывается Намджун. — Но Ким — это распространенная фамилия в Корее, да? — Да, но я и Намджун-а из разных кланов. Госпожа Суэнь задумчиво хмыкает, пока они раскладывают кости, и тянет, словно перекатывая на языке, «Намджун-а». Сокджин смеется. Намджун хочет заговорить о лексических совпадениях, хочет заговорить про ханча и хангыль, окунуться в семиотику их с Сокджином появления в этом городе, обсудить, что все это вместе может означать. Но господин Ку бросает кубик, они начинают игру, а Сокджин улыбается ему, словно понимает, — и этого достаточно. — И давно ты в Гонконге, Намджун-а? — спрашивает госпожа Суэнь, и тот старается не морщиться — фамильярность режет слух. — С прошлого марта, госпожа Суэнь. — А ты, Сокджин-а? Сокджин натянуто улыбается. — Всего два месяца, госпожа Суэнь, — она снова цокает языком. — Ай-ай, столько времени прошло, и вы не встретили ни одной достойной девушки? Почему вы оба не женаты? Намджун раскрывает рот от удивления, а Сокджин хохочет. — Госпожа Суэнь! Я слишком много работаю, чтобы у меня было время на знакомства. Та как ни в чем не бывало продолжает разглядывать свои костяшки, прежде чем выбрать одну и сбросить ее. — Моя племянница... — начинает было она, но Сокджин перебивает ее. — Прошу, госпожа Суэнь, не беспокойтесь об этом. — Госпожа Суэнь, и «не беспокойтесь»? Вот уж невозможно, — хмыкает в свой чай господин Ку и мгновенно получает от женщины шлепок по руке. Подколка, кажется, заставляет госпожу Суэнь свернуть к более нейтральным темам — она рассказывает про свою дочь, пространно объясняет, почему та вдруг задерживается. Но Намджун невольно пропускает почти всю ее речь мимо ушей, потому что Сокджин не перестает толкать его коленку своей, словно говоря, «ну, вот, видишь? Нам стоило смыться отсюда, пока был шанс». — Так где сейчас ваши семьи? — снова обращается к ним Суэнь, пока ама расставляет рядом с каждым по миске вареного арахиса. Он все еще в скорлупе, и Намджун неловко сжимает его в руке так сильно, что бобы внутри почти превращаются в пюре. — О, госпожа Суэнь! — восклицает господин Ку и начинает смеяться, обескураженный ее напором. — Мои родители в Сеуле, — отзывается Сокджин. Он садится чуть ровнее и аккуратно выковыривает арахис из скорлупы, кладя его в рот. Намджун закуривает. — Ах, в столице! Почему же ты тогда решил перебраться в Гонконг? — Намджун поднимает на Сокджина глаза, и замечает, как медленно поднимается и опускается бугорок адамова яблока на его шее. — Ну, — тянет тот, — мне было интересно узнать, в чем секрет процветания бизнеса в Гонконге. — Как интеллигентно, Сокджин-а! Так вот почему ты вечно задерживаешься на работе в своей компании? Уши Сокджина снова краснеют. Это происходит мгновенно, Намджун замечает только потому, что знает, куда смотреть. — Госпожа Суэнь, ваш ход, — напоминает он. Сокджин сжимает его колено под столом в знак благодарности.

⌂⌂⌂⌂⌂

Близится полночь, Намджун стоит, подпирая стол в общей кухне и ожидая, пока закипит чайник. Позади, в коридоре, раздаются шаги, и он оборачивается на звук. Сокджин плетется к двери, едва переставляя ноги, проводя по усталым глазам руками, прежде чем взглянуть на соседа. Намджун хочет спросить, ел ли Сокджин, не сделать ли ему чашку чая или, может, он хочет немного поболтать о чем-нибудь. Но тот выглядит таким измотанным, что у Намджуна не хватает смелости произнести хоть слово. Сокджин смотрит на него сквозь прямоугольник дверного проема, резко смаргивает, и момент уходит. Он открывает дверь в квартиру Суэнь и ускользает в темноту под тонкий свист кипящего на плитке чайника.

⌂⌂⌂⌂⌂

Намджун выругивается себе под нос и забегает, разбрызгивая туфлями воду, под навес, совсем немного не успевая до здания его дома. Гонконг накрыл сезон дождей, и в данную конкретную секунду Намджун всей душой ненавидит это дурацкое сходство климатов — будь он сейчас дома, август был бы таким же влажным и дождливым. Он промакивает лицо платком и протирает капли воды с костюма, вытягивает из кармана пачку сигарет. За чирканием зажигалки и шумом ливня он слышит знакомые шаги. — Намджун-а? — зовет его Сокджин, ускоряя шаг. Намджун машет ему рукой, намертво прикипая взглядом к приближающейся фигуре в коричневом костюме и черной водолазке с высоким горлом. Среди льющихся с неба потоков воды он кажется видением. Намджун жмется поближе к стене, чтобы другому мужчине хватило места под коротким козырьком. — Какая неожиданная встреча, — шутит Сокджин, подмигивая ему, и безуспешно пытается смахнуть воду с костюма. Намджун едва сдерживает себя, чтобы не начать ему помогать, и вместо этого наконец поджигает последнюю сигарету, которую так и забыл между пальцев. — Ну и погодка, а, — бурчит старший, облокачиваясь на кирпичную стену позади себя. — Чудесная. — Прямо как дома, — шепчет Сокджин. У Намджуна невольно округляются глаза. — Я тоже об этом подумал. Сокджин улыбается, но улыбка словно не касается его глаз. Он жестом указывает на сигарету в чужих руках. — Есть еще? — К сожалению, это была последняя. Но я не против поделиться, если что?.. — заканчивает Намджун вопросительно, до сих пор не в силах понять, как себя вести с Сокджином. Тот улыбается снова и забирает сигарету, затягиваясь под чужим взглядом. — Я не знал, что ты куришь, — замечает он, принимая сигарету обратно, случайно касаясь сокджиновых пальцев. — Очень редко. — Что же тогда заставило тебя сегодня? — спрашивает Намджун, лбом чувствуя метафорические грабли, на которые он снова наступает, задавая ненужные вопросы. Сокджин оглядывается на него, стоя к нему полубоком. По линии его подбородка стекает прозрачная капля дождя, и Намджуну хочется стереть ее с кожи. Он просто стоит и смотрит. — Все, — отвечает Сокджин на тяжелом выдохе и отворачивается. Намджун затягивается остатком сигареты и тушит ее об кирпич. — Дождь кончился. Ему снова хочется задать миллион вопросов, но Сокджин уже двинулся вперед к дому, каждую секунду оттягивая и поправляя мокрый пиджак, липнущий к телу. Уже за полночь, слишком поздно для вопросов, и Намджуну завтра на работу — и у него отлично получается придумывать себе причины что-то не делать. Все же, чего бы там ему ни хотелось, он знает, что в этот раз он прав.

⌂⌂⌂⌂⌂

Намджун не может припомнить ни одного раза, когда он бы не знал. Но ему никогда в жизни не хотелось сделать первый (или хоть какой-нибудь) шаг. Он мог парировать любые вопросы от кого угодно, сколько угодно говорить о работе, о невозможности любви в Ильсане, в Сеуле, в Гонконге. Ему никогда не хотелось — не так, как сейчас. Потому что уже третью ночь подряд он засиживается допоздна, слышит, как за стенкой глухо скрипит кровать, когда на нее грузно падает чужое тело, и представляет, как Сокджин лежит в темноте, словно в зеркальном отражении его собственной комнаты. Вот уже третью ночь он думает, а не пойти ли на кухню — чтобы дождаться прихода Сокджина, просто увидеть его, возможно, поговорить с ним немного, тихо, не нарушая полуночной тишины. Три ночи к ряду в его голове пульсирует мысль — а изменилось бы что-нибудь, если бы у него хватило смелости что-нибудь сделать? Он сходит с ума от желания — не об этом ли вечно пишут поэты и лирики? Намджун знает, что это не пройдет просто так, как какая-нибудь лихорадка. Так скоро, но чувство уже пустило в нем корни, и расцвело, выросло во что-то, чему он боится дать имя. Что-то, из-за чего каждая их поздняя встреча приносит ему умиротворение, несмотря на бешенное биение его сердца.

⌂⌂⌂⌂⌂

Все те поздние вечера, что он провел в офисе, зарабатывают Намджуну редкий выходной среди недели. Когда он заглядывает на кухню, ама готовит рисовую кашу. Дома больше никого нет, кроме них двоих, и тишина кажется даром божьим. — Господин Ким, вы очень вовремя, — улыбается она. — Что вы имеете в виду? — Господин Ким... В смысле господин Сокджин приболел, но у меня тут жаркое. Может, вы сможете отнести ему эту кашу перед тем, как пойдете на работу? Намджун соглашается, принимает округлую теплую миску с кашей и несколько раз стучит в дверь квартиры госпожи Суэнь. Дверь открывает Сокджин — в пижаме, с припухшими ото сна щеками. — О, боже, — стонет он. — Намджун-а, мне так неловко. Намджун отмахивается и протягивает ему кашу. — Слышал, тебе нездоровится. — Нездоровится, — вторит ему старший. Он манит его рукой, и Намджун заходит за ним в комнату, немного волнуясь, ведь он впервые увидит, как тот живет. Он так и не научился бороться с этим чувством напряженного возбуждения от возможности узнать что-то новое. Первое, что бросается ему в глаза, — это маленький проигрыватель в углу комнаты, из которого доносится тихая музыка, затем — стопки книг, и Сокджин, вздыхая, оседает на кровать в окружении подушек. — Присаживайся, — говорит он, принимаясь за кашу, и хвалит ее немного позже. — Вкусно. Он уже выглядит лучше. — Что же люди скажут, а, Намджун? — подтрунивает Сокджин, подмигивая ему. Намджун прикрывает рот ладонью и приглушенно смеется. — Кашу приготовила ама, я ее просто донес до твоей комнаты. Но спасибо, что ты так уверен, что моих кулинарных способностей хватит на приготовление каши. Я польщен. Сокджин хлопает глазами. — Это же каша. Даже проще, чем дакджук... — он замолкает и тоже смеется. — В любом случае, спасибо, что доставил ко мне эту замечательную кашу. — Обращайся. Я не знал, что ты умеешь готовить. Ты постоянно ходишь за лапшой. — Готовить на одного бессмысленно. К тому же, это повод не сидеть со всеми на кухне... Намджун хихикает. — Да, тут я согласен. Они продолжают сидеть в приятной тишине, пока Намджун не осознает, что проигрыватель замолк. Сокджин, кажется, замечает это в ту же секунду, но Намджун мягко пихает его обратно в кровать и сам встает, чтобы перевернуть пластинку. — “Chet Baker Sings”, — произносит он надпись на обложке. — Ты говоришь по-английски? Намджун краснеет. — Не очень хорошо, читать на английском у меня получается лучше. Сокджин не удерживает возглас недоверия: — Знает кантонский, корейский, английский, но не может приготовить себе кашу, — бурчит он себе под нос. — Я все слышал, — бросает Намджун через плечо. Он пытается изобразить грозный взгляд, но бросает это дело почти сразу, потому что Сокджин явно сдерживает смех, а Намджун хочет, чтобы он смеялся. На секунду кажется будто этот день вырван из прекрасного сна: ленивый солнечный свет пробивается сквозь тонкие занавески, очерчивая острые линии сокджиновой шеи и ложась золотом на его кожу, комнату заполняет их беспечный смех, и ему аккомпанирует только Чет Бейкер, мечтательно тянущий “It’s always you”.

⌂⌂⌂⌂⌂

Они так часто сталкиваются на улице, что это уже должно перестать быть сюрпризом. Но их внезапные встречи все равно каждый раз застают Намджуна врасплох. Сокджин машет рукой и трусит к нему. — Пора бы уже перестать встречаться таким образом, — саркастически замечает он, пряча руки в карманы пиджака. Его щеки и кончик носа красные от холода. — Может мы перестанем встречаться таким образом, как только ты начнешь ходить на работу в нормальное время, — бурчит Намджун сухо. — Ты серьезно сейчас идешь куда-то? Сокджин мнется, запускает руку в волосы. — Не хочешь пойти со мной? Намджун тушит сигарету, пытаясь ничем не выдать своего нетерпения. Думает мельком, пойти бы и поставить за это свечку в каждом храме в Гонконге. — Ну пойдем. — Я даже заплачу за... погоди, что ты сказал? Серьезно? — Да, — отвечает Намджун, наконец позволяя губам расползтись в широкую улыбку. — Так просто? Даже слишком просто. Я бы даже подумал, что ты только и ждал приглашения. Намджун весело фыркает. — Неужели это так странно, что я хочу провести с тобой время? — Поосторожней со словами, Намджун-а, — говорит Сокджин, отворачиваясь. Намджун все равно замечает усилившийся румянец на чужих щеках. Он смеется, пихая старшего локтем. — Так куда мы идем, Сокджин-а? Они идут достаточно близко друг ко другу, чтобы Намджун мог уловить взгляд, которым Сокджин окидывает улицу, прежде чем обхватить рукой намджуновы плечи. Он таинственно шепчет, заставляя Намджуна снова рассмеяться: — Уверен, что хочешь это выяснить? — О, да, Сокджин. Открой мне свои секреты. Сокджин отлепляется от него, и он чуть ли не тянется за ним, обратно к теплу. По лицу старшего пробегает какая-то эмоция, но он слишком быстро сменяет ее на улыбку, чтобы Намджун мог ее распознать. — Я пою в барах, — говорит он. Намджун целенаправленно переводит взгляд на чужие уши — они красные, но Сокджин улыбается, и Намджун улыбается в ответ. Сокджин крючится. — И где шок? — О, так это все? — «Так это все»? Да как ты! Мне было так неловко, я всю душу себе извел, а ты ведешь себя так, будто это пустяки! Намджун фыркает. — Я-то все думал, что ты занимаешься чем-то похуже. — И чем же? Бегаю на посылках у гонконгской мафии? Сокджин выглядит таким расстроенным, что Намджун снова не может сдержать смех. — Ты ждал, что я скажу, что это пустая трата времени? Или что это какая-то недостойная профессия? — Сокджин только пожимает плечами. — Возможно. — Я моложе тебя. Мне кажется, это круто. — Знаешь, это был первый раз, когда ты действительно звучал так, будто ты моложе меня, — бросает Сокджин через плечо, ловя такси. Намджун качает головой, чувствуя себя немного неловко. — Мы не в Корее, Сокджин-а. Здесь это не имеет такого значения. — Ну надо же, а вот и та юношеская невинность, которой, как мне казалось, тебе не хватало. — говорит он, наконец останавливая одну машину. Он придерживает перед Намджуном дверь, и тот радуется возможности ничего не отвечать. Сокджин диктует водителю адрес, и они едут сквозь улицы Гонконга молча. — Это имеет значение. Даже здесь, — произносит он спустя время, будто они не переставали разговаривать. Намджун не может отделаться от чувства, что он выдумывает себе скрытый смысл в чужих словах, но часть него уверена, что Сокджин говорит отнюдь не о пении. Бар, в который они приезжают, забит под завязку, и это удивляет. Намджун никогда не был любителем «ночной жизни», никогда не ходил с коллегами выпить после работы, и сейчас его хватает только на «ох». — Да, ох, — повторяет за ним Сокджин и тащит его за локоть сквозь толпу, в сторону небольшого отгороженного пятачка пространства. Он указывает на пустой столик: — Мне нужно закулисы. Вся выпивка за мой счет. Прежде чем Намджун успевает хоть что-то ответить или хотя бы спросить, а что ему, собственно, тут сейчас делать?, Сокджин скрывается за толпой посетителей. Намджун вздыхает, садится за столик и заказывает себе коктейль. Он успевает скурить четыре сигареты, прежде чем Сокджин появляется на сцене. Только тогда Намджун перестает ерзать на стуле, запоздало осознавая, что он все это время почти без перерыва дергался. Его коктейль уже почти наполовину — талая вода, и он опрокидывает его в себя одним глотком, встречаясь глазами с Сокджином. Тот улыбается ему и отворачивается к толпе, представляясь. Он поет на кантонском, медленно, тягуче. Намджун пялится на него, завороженный, забывая про сигарету, которая дотлевает до самых его пальцев, обжигая. Сокджин завершает одну песню, и у него едва хватает сил, чтобы присоединиться к аплодисментам, звучащим вокруг. Сокджин поет еще две песни, и Намджун едва может дышать, только слушает, не двигаясь. Где-то на далеких задворках его сознания мелькает вопрос, с какого перепугу Сокджин должен прятать такое от кого-либо? Сокджин находит его на том же месте, на каком его оставил. Он улыбается восторженным людям вокруг, но стоит ему столкнуться взглядом с Намджуном, выражение его лица меняется. Он садится рядом с ним, прямой как палка, напряженно ожидая реакции. — Ну, — произносит он, отворачивается и поворачивается к нему обратно. Намджун никогда не видел его таким нервным, поэтому он даже не думает, когда кладет руку ему на бедро и говорит: — Ты потрясающий. Сокджин смотрит сначала на чужую руку на своем бедре, затем на Намджуна, и снова на его руку. Намджун перекладывает руки на стол. — Я серьезно, Сокджин-а, ты очень красиво поешь. Сокджин охает, издает смешок, и, несмотря на гул переполненного бара, Намджун улавливает в этом звуке истерические нотки. — Я серьезно, — повторяет он с нажимом. — И ты не пьян, — говорит Сокджин. — Нет, не пьян. Сокджин снова смеется, будто задыхаясь. — Хорошо. — У тебя невероятный голос, — добавляет Намджун, потому что это правда, и потому что он видит, как Сокджин краснеет до самой шеи из-за его слов, и у него мурашки бегут вдоль позвоночника. Сокджин шикает на него, заказывает им выпивку и говорит послушать следующего исполнителя. Поэтому Намджун молчит. Он не издает ни звука, когда под столом Сокджин касается своей коленкой его ноги, только медленно выдыхает, придвигается чуть ближе и прижимается к нему бедром, наблюдая за чужой реакцией. Сокджин не подает виду, только со стуком ставит рюмку на стол и вытирает руку о свое бедро. Намджун прикуривает новую сигарету, и опускает на свое бедро руку. Его пальцы дрожат от напряжения. Где-то между словами чужих песен Сокджин касается его пальцев своими. Где-то между заказанными рюмками джина Намджун накрывает его руку своей. Последний исполнитель уходит со сцены. Сокджин допивает содержимое своей рюмки, Намджун тушит бычок в пепельнице, и на короткое мгновение Сокджин переплетает их пальцы, сжимая чужую ладонь. Намджун выпускает дым изо рта, прикусывает губу и выходит из бара вслед за старшим. В такси они снова молчат. Сокджин постукивает кончиками пальцев по колену Намджуна, и того захлестывает невыносимым желанием почувствовать больше. Но Сокджин был прав — это все еще имеет значение, даже здесь. Он держит руки при себе, придерживает для Сокджина дверь, когда они останавливаются перед входом в их дом, и опять закуривает, стоя на крыльце. Они молча ждут, пока такси скроется за поворотом. Намджун знает, что им нечего прятать, но ему все равно страшно. Глупо, но ему вдруг кажется, что ему все привиделось — почему-то это кажется более правдоподобным, но- — Ты чего? — спрашивает Сокджин, протягивая руку и сжимая его плечо. — Не знаю, — отвечает Намджун и отчего-то не может посмотреть Сокджину в глаза. — Нет ничего такого в том, что мы друзья, — говорит старший, и от Намджуна не ускользает ударение, которое тот сделал на слове «друзья». Сокджин улыбается, очевидно, пытаясь его приободрить. — Ты прав. — Намджуну хочется сказать больше, но теперь он знает — не нужно. Сокджин перед ним весь красный, но его глаза горят. Он оглядывает улицу, поднимает взгляд и пробегается им по темным окнам, и снова улыбается Намджуну, прикусывая губу. — Чисто. — В смысле? Он краснеет еще сильнее, румянец сползает с ушей и щек вниз по шее, скрываясь за воротом рубашки. Не будь Намджун в почти загипнотизированном состоянии, он бы даже подразнил его. — Я хочу поцеловать тебя. Сейчас. У Намджуна вдох застревает в горле, но язык опережает мысли в его голове: — Мог бы подождать хотя бы до тех пор, пока мы не войдем внутрь, — говорит он. Сокджин ждет, ровно до тех пор, пока за ними не закроется дверь. Они целуются, почти не отрываясь от чужих губ, чтобы вдохнуть, вжимая друг друга в стенку и вслепую, на ощупь поднимаясь по лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке, шикая и пытаясь не шуметь. Несмотря на все то, что он выпил в баре, пьяным Намджун себя чувствует только сейчас — пьяным от вкуса сокджиновых губ, от тепла его тела под своими жадными ладонями. Он прикипает к Сокджину всем телом, обвивает руками, целует его почти яростно, словно пытаясь доказать самому себе, что это действительно происходит. Тот отталкивает его за секунду до того, как рядом открывается дверь. — Госпожа Суэнь! — восклицает Сокджин весело, будто бы сейчас не черт знает какой час ночи, и от них не несет джином и сигаретами. — Батюшки, да вы оба пьяны! — Простите, госпожа Суэнь, — бормочет Намджун, кланяясь. — Ты говоришь на корейском, — замечает Сокджин с притворным неодобрением, и тоже отвешивает хозяйке поклон. Намджун извиняется перед ней на кантонском и щипает себя за бедро, чтобы не расхохотаться. Госпожа Суэнь уходит, бурча себе под нос. — Спокойной ночи, Намджун-а, — шепчет ему Сокджин, не поднимая головы и усиленно изображая пристыженность, и хлопает его между лопаток. Намджун закрывает дверь своей комнаты и съезжает на пол по стенке, обхватывая голову руками. Он не может перестать смеяться. Едва ли хоть раз в жизни он чувствовал себя таким же счастливым — счастье пузырится под ребрами словно молодое вино, и он впервые принимает это как данность — он просто позволяет себе застрять в моменте, в котором он целует Сокджина и позволяет тому целовать себя в ответ.