Цена чести

Цена чести — Слушай, я в последний раз тебя прошу: ну оставь ты это дело! На кой оно тебе надо? Мужчина средних лет, именуемый Сергеем Александровичем, яростно объяснял что-то своему товарищу уже около пятнадцати минут, активно жестикулируя и брызгая слюной. Характерная возрасту лысина назойливо поблёскивала в свете лампочки, а присущее высокой должности пузо так и норовило выпрыгнуть из-под голубой рубахи. Оратор устало вздохнул и, уперевшись руками в стол, медленно опустился в кресло. — Ты хотя бы о дочке подумай!.. — уже отчаянным голосом произнёс он, протирая макушку носовым платком, — им уже никак не помочь, хотя бы свою семью сбереги! Собеседник молчал. Уже несколько минут он сверлил взглядом звезду на фуражке майора, раздумывая о таких понятиях, как доблесть и честь. Не мудрено: кроме как в мыслях, встретить их ещё где-то было довольно проблематично. — Ты не пойми неправильно… — Всё я понял… — подал, наконец, голос второй мужчина, вставая со стула и стягивая со спинки куртку. — Понял, что трус ты, Серый. — Да я!.. — Да ты, ты! Сиди и дальше себе в майорах, а я бездействовать не могу, ты уж прости. — Ну Паш… Павел, крепкий мужчина лет тридцати и по совместительству капитан милиции, находящийся одной ногой в могиле, молча накинул на плечи куртку. Он сунул под руку фуражку и ровно в полдень, покинув стены участка, скрылся за стеной дождя. Саныч лишь раздосадованно махнул ему вслед рукой, доставая из ящика стола новую пачку сигарет. В отделении в этот день его больше никто не видел.

***

Пятнадцатилетняя девочка Саша задорно взбежала по ступенькам, на ходу выуживая из кармана ключ, и, открыв дверь, юркнула в квартиру. Отец был дома — с кухни уже веяло чем-то вкусным, и голодный после школы ребёнок почти бегом скрылся в своей комнате. — Я дома! — крикнула она отцу, на ходу стягивая сандалии и развязывая фартук. Что необычно, ответа не последовало, но девчонка не приняла это во внимание. «Должно быть, не слышит» — подумала она и продолжила переодеваться. Отец сидел за столом, понуро опустив голову и теребя полы скатерти. Сашу он, казалось, не заметил. — Я вернулась! — Что? — Поднял глаза Павел, после чего вздохнул и вернулся к своему занятию. — Ах, да… Садись кушать, еда на плите. — Чего грустный такой? Девочка поцеловала папу в небритую щёку и принялась накладывать в тарелку плоды отцовской готовки. — Да так… На работе проблемы, — Он немного помедлил, видимо, обдумывая свои слова. — Слушай, Саш, я сегодня в ночную уйду. Ты тут сама, ладно? — Хорошо, пап. — Ну вот и славно. Я пока к себе пойду, высплюсь… Неизвестно, было то ложью или просто незнанием, но Павел не спал. Пару часов он почти неподвижно лежал, вперив взгляд в потолок, а когда стрелки часов показали семь вечера, скоро переоделся в форму, поцеловал дочь и ушёл.

***

Росла Саша без матери. Так уж вышло, что когда ей было всего два года, в результате злополучной аварии вся ответственность за девочку легла на отца. Стоит отдать ему дань уважения за то, что ещё тогдашний младший сержант не спился, не опустил руки и не отвёл ребёнка в детдом. Молодой отец собрался с силами и как умел воспитал послушную дочь, умницу, красавицу, да и просто, как говорит соседка баба Зина, «папкину гордость». Не удивительно, что девчонка росла почти как парень: не зная особо ничего другого, Павел Алексеевич обучал дочь всему, что умел сам и узнал за время службы в милиции. Таким образом с детства Сашка умела рыбачить, вязать преступников на примере плюшевого мишки и перебирать папкин наградой Макаров. Душа в душу жили они все эти годы и, казалось бы, девчонка знала отца вдоль и поперёк, но таким, какой он пришёл тем утром, видела впервые.

***

— Ты под кого копать вздумал, паскуда? Удар. За ним ещё, и ещё. Павел, стиснув зубы и зажмурившись от боли, медленно сполз по стене. Осесть ему не давали лишь крепкие руки, ухватившие мужчину за воротник милицейской формы. — Я ещё раз тебя, капитан, спрашиваю: ты под кого… От очередного удара в печень Павла спасла чья-то рука, перехватившая к кулак избивавшего ещё в замахе. — Ну, всё, хватит с него, — произнёс новый голос, более ровный и уверенный. — Да ему всего разок, и!.. — Никаких «и», Фитиль. Умолкни и иди разряди укорот. Он в бобике. Мужичок по прозвищу Фитиль отпустил милиционера, угрюмо вздохнул и поплёлся к патрульной машине, одиноко стоящей на пробитых колёсах у въезда под арку. Теперь голос второго мужчины раздался уже совсем близко, почти что перед носом: — Павел Дмитриевич, верно? — он выдержал маленькую паузу, — Слушай, капитан… Но капитан не слушал. Вернее, старался. По-прежнему не открывая глаз, он устало валялся на асфальте, раз за разом прогоняя в голове слова присяги, данные им ещё несколько лет назад. — Ты скажи, ну вот кому это надо? Мне что ли охота руки об мента марать? Он сплюнул и, судя по звуку, присел на корточки. — Капитан, давай разойдёмся по-хорошему. Я заберу у них свой долг, а ты спокойно дослужишь свои года и уйдёшь на пенсию. Живой — Мужчина показательно отряхнул погоны на плечах Павла — и невредимый. Дочку вырастишь… — Дочь не троньте… Уроды… — Проскрипел милиционер, наконец открыв глаза и уже собираясь, было, подняться, но тут же зашёлся кашлем и упал на мокрый асфальт. — Да сиди ты! Не буду я Александру трогать. Наверно… Неизвестный вздохнул и встал. — В общем, смотри сам, капитан. Посиди тихо пару дней, и ничего плохого ни с тобой, ни с твоими близкими не случится. Длинный, лысый мужчина в чёрном костюме недобро цокнул языком и, развернувшись, направился к выходу из арки. — И вот что! Больше из твоей мусарни тебе никто не поможет. Я позаботился. Слова эхом разнеслись между стенами, после чего хлопнула дверца Волги и машина скрылась в неизвестном направлении, долго гудя мотором в сырых после дождя переулках. Павел, игнорируя боль, медленно встал, как мог стёр ладонью кровь с лица и, держась за отбитый бок, поплёлся домой. Проходя мимо бобика, забрал разряженный Калашников и запер машину. Дома ждала дочь.

***

Удивительная вещь эта милиция. Казалось бы, такое крепкое государство должно быть сильным, проверенным во всём, но, видимо, именно на эту часть не нашлось должного контроля. Как и не нашлось в эту среду тех, кто готов взяться за дело об угрозах в сторону обычной семьи. Сохранить в тепле своё брюхо для милиции оказалось важнее, чем выполнить свой долг и помочь людям. Должно быть, Павел неправильный милиционер. Или дурак. Ну кто в здравом рассудке добровольно согласился бы перейти дорогу бандитам? Разве что действительно честный и доблестный представитель закона. Павел и сам не понимал: в последнее время эти понятия стали очень расплывчаты, неясны. Да и ведь было ему, что терять! Что тогда важнее человеку? Так или иначе, в эту среду в районном отделении милиции лишь один человек среди десятка запуганных крыс согласился помочь. И именно он сейчас избитый стоял на пороге собственного дома, пытаясь нащупать в кармане ключи и думая про себя, насколько «удивительная вещь эта милиция…»

***

В это утро отец вернулся непривычно поздно. Весь в ссадинах, грязный и необычайно угрюмый, он, не сказав ни слова, быстро умылся и закрылся в своей комнате. Саша хотела было спросить у него, что случилось, но ничего вразумительного в ответ не услышала. Таким отца она видела впервые. Обычно со службы он возвращался как минимум целый, и в большинстве случаев весёлый. Папа любил свою работу. Правда, в это утро сказать такое было довольно проблематично. До обеда Павел не появлялся вообще. Растерянная и слегка напуганная Саша не решалась его потревожить. Позвала, правда, обедать, но тот вежливо отказался. Лишь часам к двум вышел из своей комнаты, быстренько накинул тонкое пальто и скрылся за дверью. Вернулся через полчаса уже с пузырём столичной, после чего опять пропал. Всё это время юная Саша сидела в своей комнате и читала книги. Состояние отца её пугало, но, по крайней мере, он был дома, и сегодня точно никуда… Сегодня Павел опять собрался в ночную смену. Как дочка ни пыталась уговорить папу остаться хотя бы разок дома, тот был непоколебим. Переоделся в форму, сунул фуражку под руку и, только часы показали семь вечера, скрылся за дверью. Саша раздосадованно пнула косяк и, заперевшись, ушла в свою комнату. Она очень боялась за папу, потому что любила. «Но ведь он сильный! Он справится!» — думала она, провожая взглядом из окна тёмную, необычайно сутулую фигуру, удаляющуюся в переулке.

***

Сергей Александрович в этот вечер был как никогда растерян. Бледный как покойник, он сидел за своим столом неподвижно уже около получаса. За это время никто не осмелился даже близко подойти к его кабинету. Наконец, дверь отворилась, и из полумрака коридора в помещение вошёл Павел Дмитриевич. Он был очень серьёзен. Своим затылком за этот день он почувствовал взглядов столько, что можно было бы уверенно рисовать перекрестие прицела красной краской прямо на спине, поверх надписи «Милиция». Расследования уводили его всё глубже и глубже, отчего появлялся страх, как бы финал этого пути не оказался тупиком. Вошедший посмотрел на майора и сел в кресло напротив. Пять минут прошли в напряжённой тишине, после чего Саныч подал голос. — Я смотрю, ты человеческих слов не понимаешь… — Очень даже понимаю. Просто вы тут на козлином разговариваете. Извини, я таких навыков за время службы ещё не получил, да и вряд ли это случится. — Да ты… Ты… Идиот! Пойми наконец, что это не шутки! — Я когда в милицию шёл служить, знал, что не в цирк собираюсь. Можешь не объяснять. Павел был непреклонен и всем своим видом показывал тотальное спокойствие. В глубине души и сам он хотел верить, что всё под контролем, но внутри что-то всё же неприятно скребло, ныло и всеми силами давало понять, что не уверен в себе капитан даже на десятую процента. Саныч вмиг побагровел, напрягся, но было заметно, что по большей степени им овладевает страх. Куда больший, чем у Павла. Хотя, кто из них тут жертва? — Идиот! Да ты хоть понимаешь, что обеими ногами в могилу влез?! — Ну не ты же. Не боись, тебе не достанется. — А то! Скажи, ну вот тебе больше всех надо что ли? — Посмотреть на вас, мусоров… — Да ты и сам!.. — Нет! — Павел ударил кулаком по столу, отчего майор вздрогнул и привстал, опираясь на столешницу пальцами. — Я — милиционер. Я присягу давал. А вот вы самые настоящие мусора. Поганые, бесчестные… — Да, да! И что с того?! Зато живые! И дети в безопасности! Старик произнёс это настолько язвительно, что у Павла появилось сильное желание съездить тому по лицу, но, вместо этого, он лишь сел обратно в кресло и опустил голову. — На вот, полюбуйся, —на стол упал распечатанный белый конверт, из которого показались фотографии. — Заходили сегодня по твою душу. Велели передать. Сам угадаешь, кто, или подсказать? Павел извлёк фотокарточки из конверта и начал рассматривать каждую по очереди. На снимках был он сам. Вчерашний вечер, сегодняшний день. Все свежие. Видать, кто-то снимал мужчину, пока тот бегал по району. — Ты меня, Паш, до белого каления доведёшь. Ради всего святого, одумайся, пока не поздно! Вместо ответа Павел вздохнул, медленно встал и направился к выходу. Уже у самой двери он еле слышно, почти шёпотом произнёс: — А я клятву давал… Дверь захлопнулась. Когда маленькая стрелка на циферблате достигнула отметки в пять часов, капитан, по словам майора уже обеими ногами стоящий в могиле, покинул районное отделение милиции.

***

— Вот номер и адрес, — Павел передал бумажку, — попросите майора Зотова, скажите, что от меня. Он вам поможет. — А они точно… Ну… — Ответила женщина, слегка замявшись. — Нет, не переживайте. Там… Там честные люди. Я уверен. — Спасибо, спасибо вам большое! — Не стоит благодарностей. Это моя работа. За дорогу не беспокойтесь, за вами проследят. Доберётесь без проблем. Женщина уже хотела было кинуться в ноги мужчине, но Павел её вовремя остановил. Он скоро помог погрузить чемоданы с вещами в багажник, после чего вся семья, теперь уже находящаяся в почти полной безопасности, села в машину и направилась в другой город, где в областном отделении милиции им должны помочь совсем другие представители закона. Павел был уверен: там точно честные сотрудники. «Большой город, как-никак…» — подумал он и тяжело вздохнул. Теперь же дело оставалось за поимкой самих преступников. Мужчина посмотрел вслед удаляющемуся Москвичу и оглянулся. Ему показалось на миг, будто блеснула фарами где-то в переулке чёрная Волга, но то был лишь отблеск заходящего солнца на распахнутом окне. Где-то в глубине души появилось волнение, что теперь, в общем-то, капитан переступил черту, за которой пути назад уже нет. Неясно было, кто на самом деле охотник, а кто жертва. Удивительно, но и так бывает, что представитель закона сам становится чьей-то целью. Павел понял это ещё в тот вечер за стаканом водки, но никак не мог принять столь неприятную реальность. Он взглянул на яркое, красно-оранжевое зарево, виднеющееся над крышами низеньких окраинных домов, сунул фуражку под руку и, ещё раз тяжело вздохнув, быстрым шагом направился домой.

***

Вернулся отец под вечер. Снова загруженный, поникший, он наскоро умылся холодной водой и ушёл на кухню. Саша даже спрашивать ничего не стала: ещё когда открывала дверь, поняла, что добиться из него чего-то вразумительного сегодня не получится. Всего лишь второй день она видит его таким, но уже привыкла. Умная девочка. — Сегодня гулять не пойдёшь, Саш. Отец, повесив всю свою форму кроме брюк на стул, курил в открытую форточку, задумчиво разглядывая пожелтевшую осеннюю листву на дереве, ветви которого располагались прямо напротив окна, и почёсывал бороду. Девчонка хотела было возразить, но, только открыв рот, тут же умолкла. Приказы надо выполнять беспрекословно. Отец так учил. Саша молча налила в кружку чай и, поставив перед ним, села напротив. — Ты уже второй день хмурый ходишь, — осмелилась сказать она, подперев голову рукой, — случилось что-то? — Да нет… Не переживай. Просто дел много. — На работе что-то, да? — Угу… Дело трудное. — А ты что, один им занимаешься? Отец тяжело вздохнул и отхлебнул из кружки. — Один… — А почему тебе не помогают? — Трусы они, Сашенька. Самые настоящие. Девочка поначалу поникла, но потом улыбчиво посмотрела на папку. — Зато ты смелый! Я всегда знала, что ты самый хороший милиционер. — А то! — он слабо улыбнулся. — Родина может тобой гордиться. — Конечно. И медаль вручат, когда всё закончится. Саша весело улыбнулась и встала из-за стола. После разговора с отцом она больше не была так обеспокоена, как раньше. «Всего лишь работа!» — напомнила себе она, глядя на улыбающегося папку. — Ладно, пап, я пойду уроки делать. Не скучай. Девчонка обняла отца и прыгающим шагом направилась в свою комнату, оставив мужчину наедине с собой, в кухне, наполненной запахом табака и свежим, осенним воздухом. — Родина… — он грустно усмехнулся и стрельнул окурок в форточку. — Не нужен я этой родине вовсе.

***

Стрелки на кухонных часах медленно подбирались к отметке в десять вечера. Саша спокойно читала книжку в своей комнате, с упоением перелистывая страницу за страницей. Отец долго один не сидел, и почти сразу ушёл в свою комнату. Девочка слышала медленные, тяжкие шаги за стеной. Он ходил. Ходил по комнате, задумчиво и размеренно, как это делают люди в фильмах, когда о чём-то размышляют. Отец тоже о чём-то думал. Саша знала, что он часто бродит кругами по комнате, когда его что-то беспокоит, поэтому старалась не шуметь. Пару раз было слышно, как открывалась форточка и чиркало в тишине колёсико зажигалки. На эти часы квартира будто погрузилась в сон, тревожный и беспокойный. Когда время перевалило за девять, он был нарушен. Мирно прогудел во дворе мотор машины, лязгнули тормоза и через всё это время открытую на кухне форточку донёсся хлопок дверей. До боли знакомый Павлу звук. Мужчина безмолвно, чёткими движениями достал из страниц книги маленький ключик и, вставив в замок ящика стола, провернул. И незаметно было, как тихонько подрагивали руки капитана. Честного милиционера. «Вот и награда…» — Думал он, доставая из выдвинутого ящика наградной Макаров. Уверенно вставил полную обойму в шахту, щёлкнул предохранителем, передёрнул затвор. Готов. Тем временем, в дверь уже постучали. Медленно, громко. Саша только вышла из комнаты, когда отец встал на пути. — Сиди у себя и не выходи. Поняла? — произнёс он, держа руки за спиной. — Что случилось, пап? — Ничего, Саш… Всё хорошо. Иди в комнату. — Ну… Ладно. Девочка послушно кивнула и направилась обратно. Уже когда она поворачивалась, что-то блеснуло под тусклым светом лампочки в руке у отца. Крохотный огонёк беспокойства загорелся в груди Саши, но ослушаться было страшно. Она скрылась за дверью и молча села на кровати. Павел подошёл к двери и аккуратно взялся за ручку. Стук раздался опять. Он сунул руку с пистолетом в карман наскоро натянутой олимпийки и, вздохнув, кивнул сам себе. Щёлкнул замок, дверь открылась, и перед милиционером предстали трое. Фитиль, насколько он запомнил, лысый в центре и какой-то неизвестный, скрывающий лицо за чёрной маской. Все трое, ничего не сказав, пересекли порог, оттеснив хозяина вглубь прихожей. Павел, пытаясь сохранять спокойное лицо, незаметно сглотнул и покрепче сжал рукоять Макарова в кармане. — Ну что, капитан… — обратился к Павлу лысый, — снова встретились. А такого не должно было случиться. Мужчина в маске косо улыбнулся и хрустнул пальцами. — Угу… — промычал Павел, отведя взгляд. — О, ну это хорошо. А я, знаешь ли, нет. Он говорил медленно, расслабленно, глядя прямо в глаза. Захлопнулась входная дверь. — Знаешь… Жил бы себе спокойно, бед не знал. А ты вон какой… — он развёл руками и изобразил разочарованное лицо, — Честный!.. Вот скажи, стоило оно того?

***

Саша сидела на кровати, стараясь ни о чем не думать. В прихожей послышался чей-то голос, точно незнакомый. «Должно быть, по работе…» — думала она, боясь даже вздохнуть. Одновременно хотелось и спрятаться, да так, чтоб не нашли, и пулей вылететь из комнаты к отцу. Несмотря на вечерний разговор, страх в девочке разгорался всё сильнее. «Обманул…» — Мысль пулей пролетела в голове. Через секунду в прихожей послышался вскрик, затем несколько громких хлопков и звук, будто что-то тяжёлое рухнуло на пол. Сердце Саши сжалось, впрочем, как и она сама. Отец давал дочери пострелять из Макарова. Выстрел девятимиллиметровым она не могла спутать ни с чем. — Паскуда! — послышался крик всё того же неизвестного, после чего дверь открылась и люди вышли. Девчонка, с несколько секунд нерешительно переминаясь с ноги на ногу, наконец, выскочила из своей комнаты и выбежала в прихожую. Там, в разрастающейся лужице крови лежал её отец. В полураскрытой ладони лежал тот самый Макаров, дулом смотрящий в дырявый карман олимпийки. Напротив — лужица поменьше, но без тела. Кровавые следы уходили куда-то за распахнутую дверь, в подъезд. Саша упала на колени перед отцом, еле сдерживая слёзы. — Папа! Что с тобой?! — Прости, доча… — он посмотрел ей в глаза, свободной рукой закрывая кровоточащую рану в груди. До второй ладонь не дотягивалась, да и бессмысленно это было. Павел знал, что погибнет. Он уже принял это. В отличие от дочери. — Папа, стой, не засыпай! Сейчас я… Она уж было кинулась к телефону, но провод оказался обрублен. Девочку охватила паника. — Прости, Саша… — всё так же с трудом повторял погибающий отец, еле шевеля алыми от крови губами. Он прижал плачущую девочку к себе, потрепал по голове, даже попытался улыбнуться. — Наверное, и впрямь не стоило оно того… Саша сама уже не помнила, как наткнулась взглядом на пистолет в руке отца, как схватила его и кинулась в подъезд. Не видя дороги от слёз, она выбежала на улицу. Двое. Ведут под руки раненого третьего к машине. Понять кто есть кто трудно, но этого и не надо. Дрожащей рукой, навскидку девочка стреляет по убийцам, мечтая лишь о том, чтобы попасть. Шесть пуль, шесть выстрелов, и Макаров грустно щёлкнул затвором. Волга, взвыв мотором, резко сорвалась с места и скрылась в переулке. Тихо и незаметно.

***

Попала ли Саша, неизвестно. Отец бы такого поступка точно не одобрил. А если бы убили? Но девочка была жива и невредима. А вот отец нет. Так глупо, так нелепо взял и оставил дочь одну! Зачем? Чем думал? Действительно, стоило ли помогать какой-то чужой семье, когда на кону собственная? Честь… Ей, возможно, можно было и пренебречь. Но это уже не важно. Влажный после недавнего дождя воздух ещё долго разносил по улице удаляющийся звук мотора Волги и тихий плач девочки, осевшей под фонарём. Район просыпался, в окнах тёмных квартирок постепенно начал загораться свет. Сегодня в районном отделении милиции закрыли ещё одно дело. Дело, цена которому, должно быть, была слишком велика.