Прекрасное терпение

Ноябрь тот был ничем не примечателен: дожди шли с утра до ночи, как и в любой другой год. Петербург был погребен под разбухшими, низко нависшими тучами, которые, казалось, лежали прямо на вымокших крышах. Ночи были совершенно беззвездными и такими холодными, что нередко поутру лужи оказывались схвачены льдом. В одну из таких стылых ноябрьских ночей Сергей Разумовский, молодой человек двадцати трех лет отроду, спешил по темным улицам к себе домой, в квартиру на Литейном проспекте, которую он снимал последние две зимы. Несмотря на поздний час, он был бодр и возбужден, как и всегда после встреч у Введенского. Он шел, низко опустив голову, в тщетной попытке спрятаться от бьющего в глаза ветра, погруженный в свои мысли, а потому, свернув во двор, соединявший Моховую и проспект, не сразу заметил двух людей, споривших о чем-то в тени. Он остановился, не желая стать невольным участником чужой ссоры. Спорили двое молодых, хорошо одетых мужчин. Один высокий, плечистый, второй пониже и посуше, на вид совсем еще мальчишка. — Если вы не хотели расставаться со своими деньгами, не стоило садиться играть. А теперь дайте мне пройти, — сказал высокий. — Думаете, я на вас управу не найду? — взвизгнул другой, хватая явно собравшегося уходить собеседника за рукав пальто. Тот брезгливо сбросил чужую руку: — Какую управу, Кирилл Всеволодович? Я разве вас обманул как-то? Или вы меня в шулерстве хотите обвинить? — Не в шулерстве, Волков, — Кирилл Всеволодович покачал головой. А потом вдруг добавил, понизив голос: — Но вы и сами знаете, в чем. Знаете, не так ли? Волков замер. Он медлил с ответом, и от того слова его прозвучали как будто фальшиво: — Не понимаю, о чем вы. Кирилл Всеволодович же продолжил звенящим, едким шепотом: — Как же! Думаете, никто не знает о ваших встречах? Свидетелей, думаете, не было? Да-да, я знаю, все про вас знаю. Знаю, что вы один из них. Про ваши тайные встречи знаю и про всю гадость, что вы там творите!.. Разумовский весь обратился в слух. И не от того, что был любопытен до чужих дел, а потому, что начал подозревать, что один из участников ссоры, хоть они и не были знакомы, мог оказаться его товарищем. Человеком, который так же, как и Разумовский не остался равнодушным к судьбе своей страны, кем-то, кто и как и он сам, рискуя, боролся за ее светлое будущее. — Вы, кажется, начинаете забываться, — сказал Волков, не вполне уже сдерживая злобу и снова собираясь уходить. — Я донесу, ясно вам? Донесу обязательно! — в каком-то отчаянии воскликнул Кирилл Всеволодович и шагнул вслед за Волковым. — Верните деньги! — бросил он ему в спину. Теперь, когда говорившие оказались ближе к фонарю, Разумовский смог разглядеть их лица. Суровое, напряженное лицо Волкова, и нервное лицо с мелкими, какими-то странно подвижными чертами лицо его собеседника. Тот пребывал в нездоровом возбуждении, и его дерганные повадки напомнили Разумовскому любителей опиума. Тем временем Волков потерял, кажется, всякое терпение. Он резко повернулся и взял вдруг другого за воротник. — Послушайте меня, Гречишкин… Начал было говорить он, но вдруг дернулся, отпустил противника и согнулся, схватившись за правый бок. Тот же в одну секунду вывернулся, в руке его сверкнуло лезвие ножа. Разумовский, не успев толком обдумать свои действия, бросился вслед спешившему скрыться Гречишкину, но опоздал. Тот выскользнул на Литейный и уже забирался в коляску к оказавшемуся рядом извозчику. Поняв бессмысленность дальнейшей погони, Разумовский поспешил вернуться во двор. Волков все еще был там, стоял, оперевшись на стену и опустив низко голову. — Вы ранены? — спросил Разумовский, подойдя ближе. Волков бросил на него короткий, как выстрел, взгляд. — Нет, — ответил он хрипло. — Благодарю вас. Он медленно выпрямился, попытался сделать шаг, но оступился и непременно бы упал, если бы Разумовский вовремя не придержал его. — Вы едва стоите на ногах, — мягко заметил он. — Ерунда, — возразил тот хрипло. — Не смею вас задерживать. — Я видел, как этот негодяй напал на вас. Я видел его нож. Я знаю, что он ранил вас. Волков, казалось, едва его слушал. Он забрался рукой под пальто, а когда достал ее, пальцы оказались влажными от крови. — Помогите мне найти извозчика, — сказал он, — если вас не затруднит. Придерживая Волкова за локоть, Разумовский вывел их на проспект. К несчастью, тот оказался совершенно пустынным. — Видимо, тот человек, — Гречишкин, так, кажется, вы его назвали? — забрал последнюю коляску. Волков тяжело, порывисто вздохнул. Разумовский только теперь заметил, как бледно было его лицо, как блестел покрывшийся испариной лоб. — Послушайте, не можете же вы остаться на улице в таком состоянии… Я снимаю квартиру в доме недалеко отсюда. Понимаю, вы меня совсем не знаете, но, пожалуйста, примите мое приглашение. Волков прикрыл глаза, то ли пытаясь справиться с болью, то ли осмысливая предложение незнакомца. Разумовский безошибочно узнавал в нем человека, не привыкшего просить о помощи. — Как вас зовут? — спросил он наконец. — Сергей Разумовский. — Олег Волков. Сергей сжал протянутую руку. — Если вас это не затруднит… — Я настаиваю, — поспешил заверить его Разумовский. Волков кивнул. Хотя дом, в котором жил Разумовский, действительно был расположен совсем рядом, идти им пришлось не меньше четверти часа — Волков хоть и старался не опираться на чужое плечо, едва ли мог передвигаться самостоятельно. Сонный швейцар отпер им двери парадной, кажется, ничуть не удивившись: видимо, он решил, что Разумовский привел домой подвыпившего друга. Квартира была на четвертом этаже и лестница стала последним испытанием на их пути. Когда Разумовский, наконец, пригласил своего нового знакомого войти, тот был совершенно бледен и дышал отрывисто, словно загнанный пес. Разумовский в полумраке прихожей помог Волкову снять пальто, затем проводил его в гостиную и усадил на широкий диван. Он зажег несколько ламп, тут же устыдившись беспорядку, с которым приходящая экономка устала бороться — постоянной прислуги он не держал. Впрочем, едва ли его гость способен был заметить разбросанные по комнате бумаги и книги. Волков отдышался, а затем, двигаясь медленно и сосредоточенно, расстегнул сюртук. К ужасу Разумовского, рубашка его оказалась вся залита кровью. — Нужно найти вам врача, — сказал Разумовский, силясь придать голосу твердость. Волков досадливо поморщился. — Не нужно врача. Просто принесите мне воды и полотенце, рану следует промыть. «Разумеется, он не хочет врача: боится привлечь лишнее внимание, еще под большую угрозу поставить своих товарищей» — подумал Разумовский. Когда он вернулся со всем необходимым, Волков успел снять испорченную рубашку и теперь прижимал ее к ране. Он хотел было взять у Разумовского полотенце, но тот остановил его: — Позвольте? Волков просто кивнул и убрал руку. Рана казалась совсем небольшой. Края ее припухли и, когда Разумовский прикоснулся к воспаленной коже, та оказалась болезненно горячей. Кровь, густая и темная, быстро заливала бок. Разумовский старался сделать все как можно быстрее и аккуратнее, боясь увеличить страдания своего гостя. Тот, впрочем, виду не подавал, спокойно наблюдал за действиями Разумовского и молчал. Под этим внимательным, явственным как прикосновение взглядом, Разумовский чувствовал странную, какую-то жаркую неловкость. Наконец, Волков сказал: — Спасибо, этого вполне достаточно. Он забрал полотенце, сложил пополам и крепко прижал к боку с уверенностью человека, который проделывает подобное не впервый раз. — Найдутся у вас шелковые нитки и игла? Видимо, Разумовский изменился в лице, потому что Волков тут же добавил: — Вижу, что злоупотребляю вашим гостеприимством, но, боюсь, иначе кровь не остановить. — У моей экономки должен быть где-то швейный набор, — быстро ответил Разумовский. Волков вдруг улыбнулся и его строгое лицо на несколько мгновений преобразилось. — Я очень благодарен вам за вашу помощь. Разумовский улыбнулся в ответ. — Не стоит. Мы должны помогать друг другу, — сказал он, особо выделив столь важного для него и, как он надеялся, для них обоих «мы». После довольно продолжительных поисков, иголка с ниткой были найдены в одном из ящиков кухонного буфета. Разумовский вернулся в гостиную. Одного взгляда на поалевшее полотенца ему хватило, чтобы явственно представить, как придется сейчас взять иглу и… — У вас не найдется чего-нибудь выпить? — несколько смущенно спросил его Волков. Отругав себя за несообразительность и негостеприимность, Разумовский достал из буфета бутылку виски и пару бокалов. — И не бойтесь, я справляюсь сам. Мне не впервой. Он быстро выпил, и взял иглу. Рука у него была совершенно твердой. Разумовский и хотел бы отвести взгляд, но почему-то не мог, следил, завороженный, как игла раз за разом протыкает кожу, поражаясь, в очередной раз, хладнокровию этого человека: Волков всего лишь морщился еле заметно на каждом новом узелке. Разумовский смог его, наконец, как следует разглядеть. Выправка и фигура выдавали в нем военного, об этом же говорили и немногочисленные шрамы, резко выделяющееся на загорелой коже. Лицо у него было молодое, едва ли он был старше самого Разумовского, но серьезность, притаившаяся в складке между бровей и в строгом изломе губ, казалось, были свидетелями испытаний, рано выпавших на его долю. — У вас много книг, — заметил Волков, желая, кажется, отвлечься от боли. Он кивком указал на брошенные на столе бумаги. — Вы студент? — Был студентом, — кивнул Разумовский. — Я изучал политическую экономию, но теперь оставил учебу. — Почему? — спросил Волков. — Разочаровался в преподавателях. И нашел дело более важное, чем наука, — ответил Разумовский, в надежде, что этот разговор позволит ему объясниться и в то же время убедиться в своих подозрениях. Волков между тем закончил зашивать рану и отложил иглу. Он устало опустился на спинку дивана, на несколько мгновений прикрыл глаза. Разумовский налил им еще выпить, подал бокал гостю. В этот раз Волков не опрокинул виски сразу, а пил медленно, по одному глотку. — Вы художник? Я заметил несколько набросков, — сменил он неожиданно для Разумовского тему. Тот рассмеялся. — Нет, что вы. Я, конечно, немного рисую, но это всего лишь увлечение. — Пожалуйста, не бросайте его. На лице Волков снова пробежала короткая тень улыбки, а Разумовский отчего-то смутился. Волков явно хотел сказать что-то еще, но, кажется, силы его совсем оставили. Он снова прикрыл глаза. — Я принесу вам чистую рубашку, — сказал Разумовский и, прежде, чем Волков успел возразить, сбежал из гостиной. Вернувшись, он нашел своего гостя спящим. Волков растерял все свое хладнокровие и теперь, бледный, со сведенными во сне бровями и приоткрытыми губами оказался вдруг очень юным. Разумовский понаблюдал за ним пару мгновений, затем оставил чистую рубашку на одном из стульев, погасил лампы и прикрыл Волкова шерстяным одеялом. Не решаясь тревожить больше так нужный тому сон, он погасил свет и оставил его одного. Когда Волков проснулся, едва-едва начало рассветать, и в комнате царил сизоватый полумрак. Он сел и огляделся. События прошлой ночи неумолимо возвращались к нему вместе с острой болью в раненном боку. Хозяина квартиры видно не было, зато на спинке стула висела чистая рубашка. Резные настенные часы подсказали, что близился седьмой час. Волков осторожно встал, все еще ощущая предательскую слабость в ногах, затем быстро и бесшумно оделся, нашел в сюртуке деньги и оставил на столе пятьдесят рублей за рубашку, а также короткую записку с благодарностью за оказанную помощь. И, не желая больше причинять Разумовскому беспокойства, покинул его квартиру. Когда Волков добрался до дома, боль в боку усилилась. Вдобавок разнылись старые раны — сказывался дождливый петербургский климат. Впрочем, с болью Волков уже давно свыкся — она была едва ли не единственным, что напоминало ему о прежней, знакомой жизни. С Кавказа он вернулся в начале лета. За двумя пулями, в одно мгновение нарушившими течение его судьбы, стоял глупый случай — его, столько раз без единой царапины оставлявшего поле боя, подстрелили во время стоянки, исподтишка. Одна пуля вошла в плечо, вторая пробила грудь. Как не пытался Волков, оправившись от долгих недель, проведенных в лихорадке, доказать, что вполне пригоден для службы, командование было непреклонно. Изначально в планах у Волкова было вернуться в родовое поместье под Петербургом. После смерти матери всеми делами там заведовал управляющий, и правильно бы было наведаться туда и узнать, как обстоят дела. Но одна мысль о долгих, лишенных целей днях в сельской местности приводила его в такое глубокое уныние, что он решил временно обосноваться в Петербурге. Пенсии и денег, аккуратно присылаемых с доходов поместья, хватало на вполне комфортное существование. Тем более, что за свою проведенную в армии молодость он привык довольствоваться малым. Волков снимал комнаты в доходном доме на Загородном проспекте, обходился без прислуги, в свет не выходил. Только в последнее время, не зная больше, как справиться со скукой и глубоко внутри засевшей тоской, пристрастился к игре и часто проводил вечера в кабаках и трактирах, реже у кого-то в гостях, за игорным столом. Азарт и удача, так часто награждавшая его благосклонной улыбкой, помогала ненадолго забыться и заглушала другие, куда более низменные устремления его души. На утро вместе с похмельем приходило раскаяние, но ночь снова толкала его к игре. Волков и сам понимал, что вчерашняя стычка с Гречишкиным была единственным возможным исходом подобной жизни. Он знал что рано или поздно придется вскрыть карты и заплатить по счетам за все совершенным им ошибки. Надеялся только, что этого не придется делать так скоро. Освежившись, Волков коротко осмотрел себя в зеркале. Загар почти сошел, он осунулся, под глазами залегли глубокие тени. Все больше в собственном отражении он угадывал отца, все реже ему хотелось встречаться с собственным взглядом. Он вернулся в спальню, посмотрел на оставленную на кровати чужую рубашку, взял ее в руки. Ткань была непривычно тонкой, очевидно дорогой. Через собственный запах Волков услышал незнакомые ноты чужого одеколона. Этот Разумовский, так неожиданно вызвавшийся помочь совершенно незнакомому человеку, остался для Волкова загадкой. Всю ночь его не покидало ощущение, что тот пытается что-то ему сказать, на что-то намекнуть, но утро принесло ясность и понимание, что испорченная волковская природа просто принимала желаемое за действительное. Измарала добрый поступок честного человека в грязи недостойных подозрений. Кроме того, оставался вопрос с Гречишкиным. Необходимо было уверить его, что Волков не станет заявлять о ранении и даже более того, готов был вернуть его проигрыш. Гречишкин был человеком горячным и мелочным, и собственное вчерашнее поведение теперь казалось Волкову глупостью. В его положении не место было излишней гордости. Волков, тщательно взвешивая каждое слово, написал записку и отправил ее Гречишкину со служащим в доме мальчишкой. Через несколько часов тот прислал ответ: он согласен был на встречу, но только не на личную, а в таком месте, где его безопасности ничего бы не угрожало. В конверт было вложено приглашение на вечер у генерала Бехтиева, который должен был состояться следующим вечером, где он и предлагал уладить все дела. Для вечера у генерала Бехтиева, Волков, впервые после отставки надел мундир, который был ему теперь несколько широк в плечах. Он осмотрел себя в зеркале и с горечью отметил, как нелепо смотрелась его парадная форма в этой глупой петербургской комнате. Желая как можно быстрее покончить с этой скверной историей, он взял деньги, выигранные у Гречишкина, приглашение и вышел из квартиры. Особняк Бехтиева, огромный и помпезный, подсвеченный сотнями огней гудел от количества людей, собравшихся под его крышей. Волков ходил между роскошными комнатам, стараясь высмотреть Гречишкина и не задохнуться с непривычки от блеска высшего света. Наконец, в одной из дальних комнат он увидел его, стоящим рядом со своим отцом, Всеволодом Гречишкиным, грузным, гневливым стариком. Когда Волков подошел, тот едва ли удостоил его взглядом. Кирилл же, казалось, рад был видеть недавнего противника. — Как ваше самочувствие? — очевидно заискивая, спросил он как только они отошли в сторону. — В порядке, благодарю вас. Я принес ваши деньги, —Волков поспешил перейти в делу и достал плотную пачку банкнот. — Надеюсь, на этом наш конфликт можно считать исчерпанным. Гречишкин спешно выхватил деньги, как будто боялся, что Волков передумает. — Разумеется, — протянул он с улыбкой и, схватив руку Волкова, крепко сжал ее. — В таком случае, не будем более друг друга задерживать. Волков уже успел направиться к выходу, обрадованный столь скорому завершению неприятного вечера, как вдруг услышал за спиной знакомый голос. — Волков? Глазам своим не верю! Он обернулся и увидел двух молодых людей в офицерских мундирах, в которых он тут же узнал товарищей по кадетскому корпусу: Вячеслава Максимова и Валерия Макарова. — И давно ты в Петербурге? — спросил Максимов, когда с приветствиями было покончено. — С июня, — признался Волков. — И все это время скрывался от нас? — возмутился тот. — Ну теперь-то ты никуда от нас не денешься! — подхватил Макаров. Какое-то время продолжался обмен новостями и слухами об общих знакомых, бывших кадетах, и преподавателях. И Волков не мог не заметить, как избегали они упоминания одного имени, очевидно, понимая, с какими неприятными воспоминаниями оно было связано. Разговор мог бы продолжаться еще очень долго, но Валерий вдруг узнал кого-то, извинился и растворился среди гостей. Вернулся он через несколько минут, но уже не один. Рядом с ним шел никто иной, как недавний таинственный спаситель Волкова. Выглядел он правда совсем иначе. Простой костюм сменил дорогой фрак с ярким жилетом, медные волосы были аккуратно уложены и даже сама его манера держаться, кажется, была совершенно иной. Он в свою очередь тоже увидел Волкова и был ровно также поражен этой случайной встречей. — Кажется, вы не знакомы, — абсолютно не замечая обоюдного замешательства, начал Валерий, — граф Сергей Разумовский и, мой старый товарищ по кадетскому корпусу, капитан Олег Волков. Валерий принялся рассказывать, как Разумовский недавно помог ему уладить какое-то деликатное дело, но Волков едва его слушал. Образ Разумовского, до этого затерявшийся где-то в тенях сумбурного и странного вечера, вдруг проступил во всей четкости, и Волков сам еще не вполне понимая, что происходит, оказался им вдруг сражен. То, что он принял за обманчивую игру неясного света, собственные лихорадочные фантазии, оказалось теперь перед ним, наяву. И он никак не мог насмотреться на это умное, необычайно красивое лицо, на синеву внимательных глаз, на решительно поднятый острый подбородок и мягкий излом губ. Разумовский, смутившись то ли рассказа Валерия, то ли волковского внимания, как-то слишком поспешно откланялся, а Волков не посмел пойти за ним следом. Но когда он снова увидел его, на этот раз стоявшего в одиночестве, в стороне от чужих глаз, удержаться он уже не смог. — Я хотел бы еще раз вас поблагодарить, — сказал он, подойдя ближе. Разумовский вздрогнул, но увидев, кто именно с ним заговорил, улыбнулся. — И извиниться за то, что сбежали утром? — спросил он. — Я всего лишь не хотел причинить вам еще больше беспокойства… — Я знаю, всего лишь дразню вас, — а затем, с искренним волнением спросил: — Как ваша рана? — Гораздо лучше, спасибо. И во многом благодаря вам. — Я очень рад, — сказал Разумовский. — Значит, вы капитан? — Отставной, — поправил его Волков. А потом добавил, — ваше сиятельство. — Надеюсь вы это в шутку, — отмахнулся тот. — Пожалуйста, обойдемся без титулов. На сегодня мне всего этого уже хватило. — Этого? — переспросил Волков. — Этого, — повторил Разумовский, махнув рукой в сторону залы. — Света, этикета, лицемерного заискивания. — Зачем же вы тогда пришли? — удивился Волков. — Мои родители настояли, чтобы я принял приглашения. Видите ли, здесь одна половина пытается зазвать меня на службу, а другая женить. А отец с матерью надеяться, что что-то из этого удастся, — он совсем невесело улыбнулся. Волкову захотелось вдруг сделать для него что-то хорошее, пусть и самую незначительную малость. — Хотите, уйдем отсюда? — сказал он. — Вчера я принял ваше приглашение, сегодня примите вы мое. Разумовский думал не более секунды. Бросил один последний взгляд на разряженное светское собрание и сказал: — С огромным удовольствием. Сбежав из особняка, они оказались на оживленной, шумной улице, недалеко от Петроградской набережной. Разумовский с едва ли не детской радостью вдохнул студеный вечерний воздух и спросил: — Куда теперь? — А какие у вас пожелания? — спросил Волков. — Ни единого. Лишь бы отличалось от этого бехтиевского сборища. — Тогда, уверен, я знаю отличное место. Кабак, куда Волков привел Разумовского, спрятался в одной из улиц Пертроградской стороны. Как только он открыл дверь и почувствовал крепкий запах дыма и табака, то сразу усомнился, подходящее ли это место для молодого графа. Граф же его сомнений нисколько не разделявший, с завидной уверенностью зашел внутрь, выбрал стол и заказал рассыпающемуся в любезностях официанту вина и закусок. — Ну что же, о приеме у Бехтиева, здесь действительно ничего не напоминает. — Признаюсь, я думал, что мне хоть немного удастся вас удивить, но, кажется, вы в подобном месте не в первый раз, — заметил Волков. — Уверен, у меня для вас еще много сюрпризов, — загадочно пообещал Разумовский, поднимая бокал. — Предлагаю выпить за обоюдное спасение. — Прекрасный тост, — согласился Волков. Время играло с ними в странные игры и вечер стремительно проносился мимо. Официант приносил уже третью бутылку вина, а у Волкова вот-вот должны были закончиться папиросы — Разумовский, хоть и объявил, что не курит, на второй бутылке с радостью приобщился. — Вы служили на Кавказе, не так ли? — спросил он вдруг. Волков кивнул. — Получил отставку после ранения. — Вы так говорите об этом, как будто скучаете, — заметил Разумовский. — Я и скучаю, — с грустной улыбкой ответил тот. — Разве есть по чему скучать? — не оставлял его в покое собеседник. Волков прикрыл глаза, выпил. — Я даже не знаю, как объяснить это вам. Война там ужасная, по-настоящему ужасная, не похожая на другие войны. Там нет красивых сражений, нет чести, и умирают там не столько от пули, сколько от болезней и тяжести жизни. Но там я просыпался утром и знал, что жизнь моя что-то значит. А здесь… — Волков покачал головой. — Здесь пустота. — Но вы ведь нашли, чем ее заполнить, не так ли? — спросил Разумовский с какой-то особенной мягкостью. Волков понял, что тот слышал их разговор с Гречишкиным и догадался, что Волков играет. — Но разве это ведет к чему-то? Все это пустое. Разумовский вдруг оставил бокал и крепко сжал его руку. — Мой друг, — сказал он, — уверяю вас, вы зря отчаиваетесь. И Волков не смог не ответить на его улыбку. Из трактира они вышли порядком охмелевшие. У Разумовского на щеках играл яркий румянец, а в глазах через край плескалось веселье. Они, не чувствуя холода, вышли к набережной и остановились у бордюра. Волков вскинул голову и увидел впервые, кажется, с самого лета, чистое звездное небо. В этот же момент Разумовский вдруг повернулся к нему и сказал: — Я такой же как вы. — Что? — переспросил Волков, уверенный, что он ослышался. — Я такой же как вы! — громче повторил Разумовский, перекрикивая ветер. Волков почувствовал, как гранитный берег уходит у него из-под ног. Он слишком хорошо выучил этот урок, чтобы снова совершить все ту же ошибку. С натугой улыбнувшись, он сказал как можно мягче. — Я совсем не понимаю о чем вы, но, кажется, мы оба с вами пьяны. — Может быть! — рассмеялся Разумовский, — но я совершенно серьезен! И я вам докажу! Прежде, чем Волков успел его остановить, он повернулся к нему, взял его за плечи, и, когда Волков приготовился уже, что произойдет непоправимое, сказал вдруг: — Приходите завтра в шесть вечера на угол Ждановской и Гимназического. И я все вам докажу.