И рухнули в высокие травы

      Соглашаясь на ритуал «Шести Методов Сердца», Вэнь Кэсин знает, что неизбежно умрет. Такую цену называет старое чудовище, а он готов платить. Все, лишь бы А-Сюй снова жил в полную силу и не чувствовал боли. Нельзя так наказывать себя.       Вэнь Кэсин также знает, что том свете его ждут десять тысяч лет мучений и ножи на Башне Раскаяния. Что же, и за этой ценой он не постоит.       Если чему Вэнь Кэсин научился за эти два года рядом с А-Сюем, так это быть человеком и отвечать за себя. Все, что с ним произойдет, все, что с ним сделают десять владык Диюй, — он это заслужил.       Вот только… вот только у Вэнь Кэсина внутри живут, по меньшей мере, три человека, и сам он до сих пор не знает, кто из них настоящий.       Хорошему мальчику Чжэнь Яню, что умер вместе со своими родителями, навеки шесть.       Хозяин Долины Призраков — и вовсе существо без возраста. Разве бывает старость у ненависти, и гнева, и желания спалить весь мир и сворачивать шеи, и скрытых подо всем этим отчаяния и бессилия? Хозяин Долины — стихия. Скорее, он поколотит судей Диюй, отберёт трон Янь-вана, постелет на нее подаренную подушечку с зубастым цветочком, напугает всех демонов — в первый раз, что ли — и начнет сниться А-Сюю, томно шепча в слегка оттопыренное, какое бывает лишь у очень чувственных людей, ухо: «Пойдешь ко мне в наложницы?»       А уж за предложение надеть на себя черную прозрачную вуаль с золотыми монетками с него точно снимут кожу! Вэнь Кэсин ничего не может с собой поделать, очень уж в этой полупрозрачной повязке Чжоу Цзышу с его точеными чертами и прекрасными глазами сделался бы похож на юную вдову лет семнадцати, отравившую старого мужа-распутника. Такую, поговаривал Развратник, когда был жив, хорошо утешать и просвещать, и вовремя сбежать, пока тебя самого не отравили. Вэнь Кэсин бы этого болтуна разрезал на ленточки. За невыносимую пошлость, чего уж там о прекрасной вдове под покрывалом говорить, но А-Сюй…       Вот будет потеха, вот А-Сюй его поколотит: сына принцессы положено звать в благородные супруги, не меньше! Нет, за такое бывший глава Тяньчуан сожрёт на месте! «Никакой больше государственной службы», — отчеканит он и сбежит в монастырь с самым строгим уставом, а потом, конечно же, разругается с настоятелем. Карма у А-Сюя такая — быть умнее и лучше любых начальников.       Благодетель Вэнь… из его масок эта оказалась самая лучшая, самая гибкая и живучая. Разбалованный бездельник и павлин неожиданно легко потянулся к хорошему и светлому, даром, что это хорошее и светлое отправило в преисподнюю людей без счета и очень из-за этого страдало, но кто сказал, что быть человеком, даже очень плохим, легко?       Вэнь Кэсин вступает в смерть с достоинством взрослого человека и, прежде чем чернота навеки сожрёт его, успевает сказать временно оглохшему А-Сюю: «Я люблю тебя».       Вэнь Кэсин готов к вечной боли, к страданиям, к тому, что десять тысяч раз рождаться ему червяком или быть убитым, но…       Но нет никакого загробного судилища и мучений, нет Лошадиной Башки и ступеней-ножей Башни Раскаяния, с которой душа смотрит на дорогих и любимых. Есть лишь туман, серость, хмарь и Чжао Цзин.       Чжао Цзин страшен.       — Здравствуй, мальчик Вэнь. Ты такой хорошенький, прямо как цветочек. Я тебя слопаю.       Теперь, когда оковы смертной плоти спали, Вэнь Кэсин видит убийцу своих родителей как есть.       Чжао Цзин отвратителен: это огромная, в рост взрослого мужчины, зелёная жаба с большим ртом и кроткими глазами, она говорит, будто квакает.       — Не убегай, мальчик Вэнь! Я ведь друг твоих родителей и брат твоего отца! Куда ты?       Вэнь Кэсину снова шесть. Его тошнит от отвращения, но, вместо того чтобы сбежать и спрятаться, он хватает большущий камень, что есть силы швыряет и попадает прямо по жабьей голове.       — Слопаешь? — спрашивает он угрожающе. — Это я сделаю из тебя ножки в рисовой муке! Говорят, жабье мясо похоже на курятину!       Во время удара Вэнь Кэсин открывается слишком сильно. Это-то его и губит.       — Попался!       Жабий язык длинный и липкий, чувствовать его на себе, вокруг локтей и на груди противно до отвращения. Прежний Чжэнь Янь бы расплакался и закричал. Вэнь Кэсин знает, что мама и папа мертвы, что учитель далеко, а шисюн не придет. Вэнь Кэсин упирается, со всей силы тянет жабу на себя и рвет ей межлапные перепонки:       — Не распускай руки, ты!       Жаба воет от боли. Вэнь Кэсин бежит, что есть силы. Он всегда, всю жизнь терпеть не мог всех этих земноводных. Он бежит так долго, что сердце уже заходится в горле. Такого с ним не бывало с самого детства. С того дня, поправляет он себя, как убили его родителей. Надо бежать быстрее, ещё быстрее и…       Он бежит, не разбирая дороги, и налетает на кого-то высокого и яркого.       — Ты чего носишься? — спрашивает этот высокий смешливо и будто ласково, но Чжэнь Янь понимает: надо уносить ноги побыстрее, от людей, что разговаривают вот так, добра не жди… А потом с ужасом понимает, что этот длинный с веером, похожий на павлина — он сам.       — Не подходи!       Надо было сразу дать в глаз, но разве этого длинного и наглого достанешь?       Длинный и наглый становится на колени и делается одного роста с ним. Улыбается:       — Почему «не подходи»? Тебя кто-то обидел?       В носу хлюпает, до невозможности хочется зареветь, и Чжэнь Янь сжимает кулаки.       — Все обидели! Мама и папа!       Он не выдерживает и всхлипывает. Плакать стыдно, живот подводит от страха, кулаки чешутся. Почему его папа такой глупый, почему мама умерла, почему… почему так все несправедливо, почему они бросили его?!       Длинный и наглый прижимает его к себе и берет на ручки, и вот это уже совсем унизительно, хорошо, что никто не видит.       — Твои родители ни за что бы не оставили тебя по доброй воле. Они очень тебя любили и сделали все, чтобы ты выжил. Теперь я буду защищать тебя.       — Ты не сбежишь? — спрашивает он яростно и недоверчиво. — Не умрёшь?       Длинный и наглый показывает ему язык:       — Только вместе с тобой.       — А если я скажу уйти? Ты вредный и противный!       — Ну… тогда я уйду.       Его ставят на землю и разворачиваются. Он задирает сопливый нос и хватает того длинного и наглого за подол:       — А ну стой!       — Я же вредный и противный.       — Все равно стой. Как ты можешь уйти от меня, если ты — это взрослый я?       — Как я могу остаться, если ты меня выгоняешь?       В ярости Чжэнь Янь топает ногой. И бросает камень прямо о край темно-зеленого подола.       — Тебя вообще хоть кто-нибудь любит? Ты же вечно выворачиваешь чужие слова так и сяк!       — На себя прежде посмотри. Кто пытался убедить шисюна Чжоу, что небо зеленое, а собаки летают?       — Он все равно не поверил! Сказал, что я все выдумываю, и раз небу положено быть голубым, то оно голубое, а не квадратное, зелёное или в крапинку. Бу!       — Так мне уйти или остаться?       — Уйти. То есть остаться! То есть остаться задом наперед!       — Это как?       — Встать на четвереньки и залаять?       — А если замяукать?       — Зачем?       — А так весело. Собаки только лают, от них такого никто не ждёт. Мяу!       Неужели он вырастет вот в такое невыносимое? А можно спрятаться в погреб, ни с кем не разговаривать и умереть? Ай, за нос его таскать зачем?       — Чирик-чирик! Кошки тоже не чирикают. Ты меня точно не бросишь?       — Не брошу.       — И не дашь себя убить?       — А зачем?       — А ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос?       — Только когда мне весело. Иди сюда.       В этот раз обниматься легче и спокойнее.       — Пойдем вместе, — предлагает он длинному и наглому, — одному скучно.       И решительно протягивает ему руку.       — Пойдем, — говорит длинный и наглый.       Они берутся за руки и идут по желтоватой дороге, похожей на драконий ум. Внутри разливается странное тепло, как будто матушка опять после иголок закутала его в шёлковое одеяло, Чжэнь Янь пробует улыбнуться и…       Понимает, что мир стал меньше, а сам он — выше ростом.       Нет ни мальчика Чжэнь Яня, ни благодетеля Вэня, а есть лишь мальчишка на побегушках, слуга прежнего хозяина долины по имени Син-эр.       Внутри черно от ненависти.       — Син-эр, где тебя носит?! Опять бездельничаешь со своей девчонкой? Может, мне скинуть ее со скалы или уморить голодом, чтобы ты начал шевелиться?!       Терпи, только терпи, не вздумай вспылить, как в прошлый раз! Осталось совсем немного, совсем скоро ты вцепишься господину в глотку и посчитаешься с ним за все, но пока терпи...       Он уговаривает себя стиснуть зубы покрепче, когда из-под земли выпрыгивает огромная, ростом с теленка собака. В три прыжка собака добирается до Хозяина Долины, перегрызает ему глотку и вспарывает брюхо, впиваясь в дымящиеся внутренности.       Постойте. Этого не было!       Не было никакой собаки, он лично убил прежнего Хозяина Долины, содрал ещё с живого кожу и засолил, не надо грязи!       У собаки, что жрет требуху предыдущего Хозяина, его, Вэнь Кэсина, глаза. И вот это страшно.       «Пойду-ка я отсюда», — решает он и не успевает увернуться от собачьих зубов.       С радостью гончей собака вцепляется в его сапоги, грустно подвывает и облизывает так, словно сто лет не ела.       — Отстань!       — Ууууууууу!       Вэнь Кэсин безуспешно пробует отбиться.       — Я невкусный!       — Уууууууууууууу!       Собака не желает отпускать его ногу и только что не капает слюной. Вэнь Кэсин пытается ее пнуть, но делает себе только хуже.       Во-первых, боль стучит под ребрами, а во-вторых, собака роняет его и пытается добраться до горла, притом пытаясь влезть на ручки, и это ужасно!       Как же у нее воняет из пасти… и, вдобавок, кто-то пришел и видит все позорище, и не задушишь!       — Ууууууууууууууууу!       Собака отчаянно метёт хвостом, покрытым слоем гноя и слизи. Вэнь Кэсин жаждет провалиться сквозь землю. Человек, что смотрит на них обоих, останавливается и говорит повелительно:       — Место!       — Грррр!       — По заднице?       — Ууууу!       Собака делает самое несчастное лицо на свете и ложится на спину, дрыгая лапами, все видом изображая невинный цветочек.       Вэнь Кэсина рывком поднимают наверх.       — Юноша, вам не говорили, что свою собаку надо воспитывать?       Человек, что стоит напротив него, потрясающе красив, одет в дорогие, строгие и так не идущие ему темно-синие одежды и, вдобавок, ужасно причёсан. Терпеть это невозможно. Вэнь Кэсин выдергивает из прилизанного пучка шпильку из белого нефрита. С распущенными волосами человек кажется мягче и моложе, сразу хочется зажать его за ближайшей скалой, зацеловать и рухнуть в высокие травы.       — Сам ты юноша, а я — Вэнь Кэсин.       Человек в синих одеждах смотрит на него, сощурив прекрасные глаза, будто не может решить, как наилучшим образом зарезать и освежевать этого недоумка.       — Вэнь Кэсин? А мне казалось, я говорю с Хозяином Долины Призраков. Это ведь твоя собака сожрала его.       — Я ей этого не приказывал! Она сама меня чуть не слопала!       Вот так всегда, так всегда: иди и страдай за правду! Человек в синих одеждах смотрит невозмутимо на тыкающуюся в него носом собаку.       — Уууу!       — Она плохо воспитана. Сидеть.       Здоровенная лошадь прикидывается маленькой комнатной собачкой, да мешают длинные лапы и челюсть. Собака делает самые несчастные и кроткие глаза на свете и садится, отклячив кудрявую задницу. Человек в синих одеждах угощает ее мясом и говорит властно-ровное:       — Молодец. А ты дурень.       Вэнь Кэсин чувствует себя ужасно обиженным.       — Я?! Она только сегодня на меня свалилась!       — Не ври. Она с тобой всегда. Собака нужна, чтобы сторожить дом и не давать спуску обидчикам, а не кидаться на всех подряд.       — Но на тебя она не кидается!       — Потому что знает, что я выше и укушу, а у тебя сидит на шее. Вот что, прикажи ей встать и вести себя прилично!       — Да не нужен мне этот блохастый комок меха!       — Не нужен? Собака, пошли.       — У-у-у-у!       Блохастое чудище заинтересованно взмахивает хвостом. Человек в тёмно-синих одеждах вынимает из ее шерсти мусор и колючки и говорит с ней твердо и властно, а эта скотина только что пузо не показывает!       — Пошли. Твой хозяин мало того, что не воспитывал тебя, так ещё и не помнит добра! Сколько ты его защищала, сколько дралась за него, а тебе даже спасибо не сказали!       — Уууу…       — Хочешь поступить на службу, иметь паек и полный ошейник медалей? И скребок с расчёской каждый день?       — Уууу!!!       Да эта блохастая задница кокетничает, как не в себя! Ничего, что он здесь вообще стоит, подумать только, при живом хозяине!       — Ну уж нет! Господин служащий может зашить рот суровой ниткой. Это моя собака, а на вашу шкуродерню я ее не отпущу!       — Так возьми на себя ответственность за свое животное и верни мою шпильку. Сейчас же!       — Поцелуешь — верну!       — Наглец.       — Приятно познакомиться! Гуй…       Среди перепалки хитрая псина хватает неведомо откуда взявшийся поводок и, пока они лаются, тишком обматывает их кожаной веревкой, а после с удовольствием смотрят, как они заваливаются и падают друг на друга.       — Уууууу!       Собака сидит с таким видом, засранка, будто ей только что медаль дали, а она не жрала человечину! Вэнь Кэсин приподнимается, опираясь на тело под ним.       Человек в синих одеждах мечет глазами молнии. Ужасно хочется его поцеловать, но не на глазах же у всей Долины Призраков и у этой блохастой пакости!       Блохастая пакость воображает себя щеночком и всей своей тушей плюхается на Вэнь Кэсина и его собеседника, придавив обоих к земле. Поцелуй вместо губ попадает в ухо, а человек в темно-синем страдальчески закатывает глаза:       — А я говорил: твое чудовище не воспитано.       Вэнь Кэсин шепчет в розовеющее не то от смущения, не то от возбуждения ухо:       — А ты воспитай нас. Обоих.       — Уу!       У человека под ним выражение лица такое, будто он прекрасная девственница, отданная на потеху кровожадному демону, но голос полон достоинства и льда, и это горячее всего, что Вэнь Кэсин в жизни видел.       — Мне не платят за это деньги.       — А ради удовольствия, А-Сюй?       Голос звучит так низко, что ещё минута — и сюда прибежит осуждать приличное общество.       Общество и прибегает. В лице той самой озабоченной жабы.       — Не стыдно тебе перед родителями, мальчик Вэнь, вожделеть мужчину, как женщину, и хотеть с ним лечь?       Вот так и знал, так и знал, что так и будет! Вот же жаба, кто бы говорил о стыде, когда своего приемного сына трахал во всех позах!       Вэнь Кэсин приподнимается на локтях.       — Стыдно убивать, предавать и вешать из одной прихоти, а любить — никогда. Собака, сделай в этой жизни хоть что-то полезное! Цап!       — Гав!       Вокруг хлещет кровь, всюду плавают раздавленные внутренности и им же переломанные шеи. Рядом нет ни А-Сюя, ни собаки.       Зато есть живая и такая несносная Гу Сян!       Девочка-слуга, ставшая ему названой сестрой. Самая страшная и непоправимая из его ошибок.       Хуже, чем четыре мудреца Анжи и Гао Чун. Такая же деловая и языкастая, как при жизни. Как в той жизни, поправляет он себя и обнимает ее.       Гу Сян царапается и дерётся, и только что не шипит.       — Хозяин, тебя ни на минуту оставить нельзя! Зарос грязью, как поросенок! Ай, задушишь!       Не в силах поверить своему счастью, Вэнь Кэсин обнимает ее и кружит на руках, чуть не навернувшись на склизкой крови и не переломав себе шею.       — Пусти!       Он не сразу замечает, что Гу Сян выглядит старше и по-другому. И одета, как замужняя дама.       Ну как, дама. Чиновница средней руки.       — Цао Вэйнину нашлась работа у одного из десяти судей?       Гу Сян садится и опускает голову ему на плечо:       — Не-а. Над нами сжалились и отправили обратно. Он такая честная бестолочь, что прибила бы. Но это моя бестолочь. Хозяин…. Хозяин, иди домой. Не то ведь твой чахоточник сюда притащится, устроит ревизию всем десяти судам, раскроет пару заговоров и кого-то отравит. Не доводи его до убийства, а?       Больше всего в этой жизни… больше всего в этой жизни Вэнь Кэсин хочет вернуться к А-Сюю и попросить прощения за обман и всю причиненную боль.       Хочет — и не вернётся.       Вот самый горький урок в его жизни: каждый умирает в одиночку, и каждый либо платит собой, либо превращается в Чжао Цзина.       — Чепуха! — Гу Сян стукает его по плечу. — Твой чахоточник точно не хотел, чтобы ты умер, он хотел, чтобы ты жил, пил вино и надоедал всему миру. Пожалей здешних служащих ради меня, они хорошие люди, а этот твой душегуб до мышей и улиток докопается! А если ты посмеешь притащиться ещё раз сюда, я тебя побью!       Вэнь Кэсин все же выписывает своей бывшей служанке подзатыльник.       — Но-но! Не забывайся!       — Это ты не забывайся! Я теперь по статусу выше и замужняя дама с двумя детьми и печатным домом, а ты… ты, хозяин, неудачник! Так и помер нецелованным! Думаешь, мне это не обидно?!       — С чего тебе вообще должно быть обидно, если целовали не меня, а…       Договорить они не успевают. Вэнь Кэсина как будто безжалостно хватают за ворот, и тащат наверх, к свету, жизни и солнцу.       Его целуют, щедро делясь и отдавая ци.       — А-Сюй, — хрипло шепчет он и тянется к таким необходимым сейчас губам, — ещё!       Щеку жалит пощечина. Да такая сильная, что искры сыплются из глаз.       — За что?!       Возмущенный Вэнь Кэсин распахивает глаза. Он сознаёт, что лежит на целительском столе совершенно голый и слабый, как котенок.       Напротив него стоит очень злой Чжоу Цзышу.       — За все хорошее. За враньё. За то, что умер.       Пораженный до глубины души, Вэнь Кэсин пытается уложить в голове три вещи.       Во-первых, он жив.       Во-вторых, вопреки всему, по его телу ровным потоком течет ци, а меридианы — как новенькие.       В-третьих, А-Сюй ни разу не похож на голубя, истомившегося в долгой разлуке. Кажется, Вэнь Кэсина хотят побить. Ладно, он это заслужил.       Вэнь Кэсин с наслаждением вытягивается на каменном столе.       — Я виноват, но что же теперь? Отомсти мне, как хочешь, и забудем об этом.       В Вэнь Кэсина летят его заботливо выстиранные и отглаженные вещи:       — Ты дурак или прикидываешься?       Чжоу Цзышу уходит, ничем не уронив достоинства, и слава Будде, не задавая вопроса, где лао Вэнь заложил свой стыд.       Хочется есть и пить. И извиниться. И посчитаться за оплеуху, но… Во всем теле отвратительная слабость, будто благодетель Вэнь неделю пьянствовал дрянным вином.       Кажется, план мести придется отложить до лучших времён.       Кажется, старая черепаха, гуй тысячелетний, его надул, как мальчишку.       Ну и где справедливость?!              *       Мирятся они довольно быстро: если Вэнь Кэсин и научился чему за время, проведенное с Чжоу Цзышу, так это признавать свои ошибки, а А-Сюй… Вэнь Кэсин мнется, не зная, с чего начать, но, заметив на пальцах Чжоу Цзышу такие знакомые следы лекарских иголок, задаёт глупейший вопрос:       — Это что?!       — А ты не видишь?       Теперь А-Сюй меньше похож на раздувающую капюшон кобру и куда больше — на уставшего от тяжёлой работы человека. Вэнь Кэсин складывает два и два.       — Ты же не целитель, ты что, как…       — Я все ещё отставной убийца. И все ещё неплохо шью. У тебя ничего не болит?       Вэнь Кэсин примерно представляет, сколько всего Чжоу Цзышу пришлось в нем сшивать и чинить, и понимает: вот с этого бы сталось устроить непотребный скандал судьям Диюй.       Понимание этого греет изнутри.       Понимание и озорство.       — Болит, — тяжело вздыхает он, — ручка у моего А-Сюя изящная, но тяжеленькая. Поцелуй — и все пройдет. Не откажи страждущему в исцелении.       — Хватит попрошайничать!       — Ну ты же сам спросил, а теперь ворчишь, как старый дед. Или я что, больше тебе не нравлюсь?       Вэнь Кэсин и шутит, и ненароком говорит правду. Вдруг после всего пережитого А-Сюй не посмотрит в его сторону?       Чжоу Цзышу подходит к нему, обнимает и коротко касается щеки:       — Никогда так больше не делай!       Быть в живых, теплых объятиях после всего — почти облегчение, но… Вэнь Кэсина накрывают обман и разочарование.       — А-Сюй, ты лицемер. Зачем мне жизнь, если тебя в ней нету?       — А зачем мне моя?       Ужасно хочется щёлкнуть его по носу, но вместо этого Вэнь Кэсин прижимается и теснее и вдыхает запах сильного, здорового тела, книгохранилища и… мяса?       — А-Сюй, ты что, научился готовить? Надеюсь, ты вырезал желчный пузырь?! Кто это?       Умей Вэнь Кэсин рисовать, он бы с этого человека писал воплощение злорадства.       — Крысятина. В жареном виде она весьма недурна.       Хорошо, что он не успел приобщиться к этому шедевру тяньчуанской кухни, иначе бы потом обнимался с ночной вазой.       — Погоди… сколько-сколько меня не было?       — Около полугода.       Сколько?! Хоть не тысячу лет, и то спасибо!       — И ты все это время?! А-Сюй, ты ужасный человек.       Ужасный человек улыбается ему светло и радостно:       — Не мог же я бросить тебя. С десятой попытки они и правда получились очень даже…       — Нет. Никаких крыс, мышей и лягушек, я не настолько целеустремлённый!       — Как хочешь. Мне больше достанется.       Чжоу Цзышу вынимает из стенного отверстия замоченную в травах и исходящую соками крысу, величиной с руку взрослого мужчины, и точно собирается этим пообедать. Вэнь Кэсин не намерен на это смотреть и бросается в драку:       — Только попробуй!       — Поверил, поверил!       Его хватают за нос и хохочут, и только что не показывают язык, а потом снова обнимают и говорят доверительное:       — Я оторву старшему Е голову!       — Ну уж нет, лучше обними меня. Постой, совместно сожранные крысы были… не соображаю, но они точно были в одной новелле между названными братьями! А-Сюй, ты ужасен!       Если уж на то пошло, есть им теперь совсем не обязательно. Точнее, обязательны снег и лёд, а все остальное — вредные удовольствия.       Но все равно удовольствия, спасибо, что играть в точку и дождик не запретили!       А-Сюй фыркает:       — Ты думаешь, я ее читал?       На Вэнь Кэсина накатывает слабость и — дурацкий жест, неуместный жест, его тащат на руках, как невесту.       — Отдыхай, лао Вэнь.       — Ещё скажи: «Веди себя хорошо».       — Может, и сказку тебе почитать?       А это мысль. Сил нет ни на что, но отпускать А-Сюя до ужаса не хочется.       — Почитай, но вот тебе признание: я в детстве ел жаб. Крысы — ещё не самое ужасное.       В Долине Призраков он не брезговал даже кузнечиками и воровством. Есть хотелось все время, а кормили его, особенно в первые годы, плохо.       — Поэтому ты такой бесстыжий болтун? Спи.       Вэнь Кэсин засыпает. Утром он находит на своей подушке чужой обрезанный рукав и медовое яблоко, и вот этот жест говорит ему много больше других слов.       Яблоко прибавляет сил. Одевшись, Вэнь Кэсин идёт по подземному дворцу, который сверкает яростной, почти нестерпимой чистотой. Все книги расставлены по местам, нет чувства, что библиотеку покидали в страшной спешке, с полок протерта пыль, а за окном… Вэнь Кэсин осторожно, подолгу отдыхая на каждой ступеньке, выходит наружу.       За окном ликует многоцветьем и показывает язык весна. Чжоу Цзышу отчитывает зеленщика, вздумавшего обсчитать его на фруктах, овощах и речной рыбе.       — Уговор был совсем другой.       — Так я сколько в гору добирался, бессмертный господин! Меня чуть волки не сожрали! И духи голодные!       — Здесь нет ни волков, ни голодных духов.       — Так они от вашей милости разбежались!       Увидев орехи в меду, Вэнь Кэсин мигом забывает свою слабость:       — А-Сюй, заплати уже человеку, сколько просит!       — Ты пустишь нас по миру.       — Ну, значит, мы будем грабить бедных и кормить богатых!       Чжоу Цзышу до шишки расшибает себе лоб:       — Наоборот. К прежней цене добавлю четверть. Это мое последнее слово. Лао Вэнь, не налетай на все сразу.       — А-Сюй, ты ничего не понимаешь в хороших орехах.       — Так научи.       И Вэнь Кэсин учит, бесстыдно смотря, как блестят на чужих губах капли меда. Хочется сесть ближе, отобрать банку и слизать с губ знакомую слабость, хочется поцелуя, но тело… Собственное тело Вэнь Кэсина шлёт его в сады богини Сиванму. Какая любовь, если я разваливаюсь на части, хозяин, ты ума лишился?!       Если благодаря старому чудовищу он из мужчины превратился в евнуха, это будет обман тысячелетия!       — Да ешь ты уже, — А-Сюй неправильно понимает его взгляд и приставляет банку с орехами в меду ближе, — только не все сразу!       Вэнь Кэсин, не знает, что ему хочется больше: смеяться или побиться головой о камни.       Идут дни.       А-Сюй не оставляет его одного надолго и все время старается занять мелкой работой, но увидев, что чем дальше, тем легче Вэнь Кэсин ходит, начинает его избегать.       — Тебе надо побыть одному.       А-Сюй, конечно, имеет в виду подползающее к горлу горе по Гу Сян и Ло Фумэн… тёте Ло. Он старается быть бережным и деликатным, он хорошо знает боль того, кто потерял всю свою семью, однако…       С Вэнь Кэсином это было словно в другой жизни. Наверное, это последствия возвращения из мертвых. К тому же он знает, что двадцать с лишним лет тому вперёд А-Сян счастлива за своим неучем и благополучна. Он не может горевать по ней, он скорее будет горевать по себе и своей утрате.       И ради себя Вэнь Кэсин жжет ритуальные деньги.       — Чтобы тебе не пришлось, А-Сян, умирать из-за легковерия своих старших и, — во рту горько от желчи и ненависти, — жадности приличных людей.       По мере того, как удлиняется день, он делает все больше, а не спит по половине суток. А-Сюй поддерживает его, А-Сюй предупредителен, но как будто сторонится. Вэнь Кэсин не понимает, в чем дело, пока за ужином случайно не касается его запястья. А-Сюй отдергивает руку, как ошпаренный, и сидит с таким нечитаемым лицом, будто собирается подписать кому-то смертный приговор.       — Мне… Лао Вэнь, я в последнее время излишне чувствителен. Не делай так больше. Я за себя не ручаюсь. Пожалуйста, не прикасайся ко мне.       Слышать такое — ужасно обидно. Вернувшиеся со всей остротой чувства А-Сюя мстят за три года издевательства. И если уж прикосновение ощущается как удар, то впору посочувствовать и ему, и себе.       — Ладно, ладно, не трогаю, не трогаю. Больно у тебя грозный вид. А если перышком?       — Лао Вэнь, ты речь человеческую понимаешь?!       Ночью Вэнь Кэсину снится, как он лебяжьим пером гладит по спине дрожащего А-Сюя, особенное внимание уделяя коже между лопаток. А-Сюй в этом сне, как и многих из прежней жизни, чувствителен и отзывчив и позволяет делать с собой все, доверяя и отдаваясь безоглядно.       Сны остаются лишь снами. А между ними двумя было все кроме того, что поэты в прежние времена звали «последним даром любви».       Понимали они друг друга? Да.       Сражались и заступались друг за друга? Да.       Делали общее дело, умирали друг за друга? Да, и не по одному разу.       Дразнились, как сбежавшие от родителей мальчишки, флиртовали без совести и стыда, так, что краснели кувшины в винной лавке? Да об этом смешно говорить.       Но любовь Вэнь Кэсина всегда оставалась бесплотной. Последней черты они так и не переступили. А-Сюй из гордости и нежелания давать ложные надежды, он сам… Хозяин Долины Призраков не привык считаться с чьими-то чувствами, мальчик Чжэнь Янь считал, что нечестно клянчить что-то нужное тебе у того, кого любишь, а благодетель Вэнь… благодетель Вэнь боялся, как бы его лебедь белая не умерла раньше времени прямо посреди игры в тучку и дождик. Тем более, все остальное между ними было. Желать большего в их положении, простите, уже жадность.       Утром Вэнь Кэсин пробует прочесать растрепавшиеся за ночь седые пряди и в который раз отмечает, что теперь он ещё больше похож на призрака. Он вновь решает прославиться добродетелью и делает первый шаг на этой стезе, когда замечает нехороший и очень темный взгляд А-Сюя, что скользит по вырезу его верхних одежд и шее.       — Лао Вэнь, прикройся. Сквозняки. Дует.       И вновь сбегает, оставив Вэнь Кэсина наедине с растущим, как снежный ком, возмущением.       — Нет, вы посмотрите, какой лицемер! Хочет и молчит!       «Хочу и молчу», — ядовито откликается дворцовое эхо. Голос Вэнь Кэсина ещё долго отражается от стен.       В следующий раз масла в огонь подливает сам Чжоу Цзышу. Вэнь Кэсин случайно, как есть случайно, застаёт его в здешней купальне в первозданном виде — и не может отвести глаз.       Определенно, боги, когда небесные чиновники прописывали судьбу сыну принцессы и министра, были в очень, очень хорошем настроении и, хотя щедро отсыпали боли и печали, телосложение выдали такое, что не пялиться на Чжоу Цзышу, забыв честь, ум и приличия, просто нельзя.       А-Сюй изящен, как статуэтка. Не то, чтобы Вэнь Кэсин этого не знал, в начале их знакомства его милостиво допустили до лопатки… Ладно, ладно, это он бесцеремонно влез, предложив отсосать яд из раны, и только этим дело и ограничилось, но, как всегда, никто не ценит чужого человеколюбия и того, что Вэнь Кэсин тогда вел себя прилично и не пытался сорвать со своего спутника одежды. Или вовсе зацеловать.       Что спутник мог за такое непочтение прибить на месте, это уже иное дело.       «Мама, папа, — думает он с веселой обреченностью, глядя на словно выточенные из лучшего нефрита плечи и круглые колени, — простите своего бестолкового сына. Ничему его жизнь не учит».       И вот такую красоту использовали только для шпионажа и убийства. Да короля Цзина прибить мало! Ни тени вкуса не было у человека, ладно, Вэнь Кэсину больше достанется…       Стойте, а почему А-Сюй, с его-то красотой, в его-то годы, с положением, по сути, брата короля, будучи насквозь семейной птицей, ни разу, ни одного дня не был женат? Придворные красавицы, что, совсем ума лишились, или на все самое ценное наложила лапу государева служба?       К слову, о самом ценном. Отсюда не слишком видно, но можно угадать, что янский корень у А-Сюя подходящей длины и толщины, ровный и прямой. Ладно, это можно предположить по пропорциям рук и изящному носу, просто Вэнь Кэсину это раньше в голову не приходило.       О чём говорить, если за все время знакомства они оба блюли целомудрие: один по собственному выбору, второй — из уважения. Пусть они спали в одной комнате и считай, на одной постели, но никому из них в голову не приходило развязать нижние халаты, не при Чэнлине же!       Теперь на улице Вэнь Кэсина проехала телега со сладостями. Смотри. Наслаждайся. Нет, право, надо подкормить, это не телосложение, а теловычитание, а Вэнь Кэсин — не собака, на кости не бросается, но до чего же красивая линия бедра!       Хорошо, что А-Сюй в отличие от него не любит слишком яркое и выбирает одежду скорее удобную, а не красивую, иначе бы Вэнь Кэсин…       В лицо летит поток ледяной воды.       — Лао Вэнь, ты что, подсматривал за мной?!       …замучился бы отгонять метлой и веером жаждущих если не любви, то хотя бы отдаться на месте.       Стойте, этот ужасный человек, что, вот так и купается?! Да у Вэнь Кэсина зуб на зуб не попадает!       — Она ледяная! А-Сюй, ты что, хочешь заболеть и умереть?       — Не заговаривай мне зубы! Ты подсматривал.       Стоит с таким бесстрастным лицом и лишь скулы чуть розовеют, как призрак зари на небе. Вэнь Кэсин и не думает оправдываться.       — Так есть на что посмотреть! Или у тебя, А-Сюй, есть нечто, чего нет у меня?       Глаз Вэнь Кэсин не отводит. Он внезапно понимает, что красивее счастливого Чжоу Цзышу только сердитый Чжоу Цзышу, и это лучшее открытие за последнее время.       — Лао Вэнь, это неприлично.       А томить ожиданием несчастного влюбленного, как фазана в котелке, прилично, да?! А говорить так чопорно с человеком, который любит тебя больше жизни и за тебя умер?!       Какое счастье, что есть веер.       — Здесь только ты и я.       — Это не повод вести себя неподобающе. Отвернись.       Вэнь Кэсин отворачивается, но все равно украдкой смотрит, и снова получает в лицо ледяной водой. Вэнь Кэсин чувствует возрастающий задор. Голос Чжоу Цзышу звучит все холоднее.       — Я выразился недостаточно ясно?       — Нет. Но ты жадина-свинятина-чосонский барабан! Ты полгода видел меня, в чем мать родила, а сам…       — Лао Вэнь, тело в мертвецкой — лишь тело. В нем нет жизни. Его нельзя желать.       Слышать такое — ужасно, и Вэнь Кэсин отвечает первое, что приходит в голову, лишь бы эту дурацкую обиду не чувствовать:       — О, так тебя нельзя обвинить в пристрастии к красивым покойникам? Удивительно, учитывая твою службу!       — Ты захотел получить в третий раз? Не испытывай мое терпение.       — А что в этом такого? В конце концов, мы оба мужчины. Или я чего-то не знаю?       Чжоу Цзышу так зол, что уходит в одних нижних одеяниях. Вэнь Кэсин мысленно костерит его на все лады и идёт греть воду, благо, покойный Жун Сюань хоть что-то приличное в этой жизни сделал.       Эту купальню, например.       Чтобы нагреть воду, не надо бегать с ведрами, достаточно привести в действие определенную последовательность красных, синих и зелёных камней на небольшом выступе. Выставляешь, что тебе нужно, и плескайся, сколько хочешь. С перераспределением энергий и потоков этот человек справлялся, как музыкант с цинем.       Если бы дело только этим и ограничилось!       Но сначала ученик старого чудовища возжаждал запретного, затем убитая горем Юэ Фэн-эр попыталась вернуть мужа с той стороны недолжным способом, и первая же от этого умерла, а ещё до этого некое ничтожество посчитало себя самым обиженным и несчастным. Со всем по отдельности можно было справиться, но вместе… сочетание воды, камней и гор рождает сель, от которого, как это водится, пострадали самые невиноватые.       Через двадцать лет он пришел ко всем этим приличным людям стребовать долг и спросить: «Вы называли себя друзьями Вэнь Жуюя и его жены, но что же палец о палец не ударили ради тех, кто спасал ваши жизни»? Внятного ответа Вэнь Кэсин так и не получил, он нашел его сам.       Всем этим мастерам боевым искусств не были нужны неприятности. Эти благонамеренные трусы не захотели заступаться за людей без статуса, которым глава Долины Целителей не только перерезал меридианы, но и вышвырнул, по сути, из жизни. Из всего Цзянху родителям помогли лишь двое, и какую цену они заплатили за свой выбор?       Вэнь Кэсин со всей силы бьёт по воде. Тяжёлые капли разлетаются во все стороны.       Он годами жил ради мести, ради того, чтобы свалить Гао Чуна и всех этих праведных псов из Пятиозерья. Но разве это была жизнь?       Горный сель сметает все на своем пути, а ради его мести множество людей, виновных лишь тем, что рядом постояли, пострадали ни за что. Как ни за что пострадали Гу Сян и эта бестолочь Цао Вэйнин.       Что же, что же… взрослый человек должен понимать необратимость своих действий и, что хуже, действий других людей, и как-то с этим жить. В прошлое нет хода, а будущего ещё нет. Гу Сян мертва, но мертв и ее убийца. Вэнь Кэсин жалеет сейчас лишь об одном: что убил главу школы Мягкого Ветра слишком быстро и не снял с него кожу.       Вот же несчастная голова, начать с восхваления А-Сюя, а закончить такими кровожадными мыслями! Нет ни глав Тяньчуан, ни Хозяина Долины Призраков, нет ни Тяньчуан, ни самой долины.       Их жизни отныне принадлежат им.       «На самом деле, нет. На самом деле, и Хозяин Долины, и глава Тяньчуан живут в вас, — почти наяву слышит он голос старого чудовища, — вы оба — лучшее наказание друг для друга. Вечность вдвоем — хорошая пытка за все, что вы совершили».       Ну, это уж слишком.       Вэнь Кэсин скрипит зубами.       — Старая ты черепаха, найди себе мальчика посмазливее! Но только тебе, с твоим-то нравом, никто не даст даже за бессмертие!       Промыв волосы, Вэнь Кэсин отправляется к себе.       Он плохо представляет, как и ради чего жить вечность, если уже нечего добиваться. Вэнь Кэсин не учёный, не поэт и не художник, а месть хороша лишь в короткой дороге, когда ты сам не рассчитываешь выжить.       Почему бы… почему бы, наконец, не уложить А-Сюя на лопатки?       Вполне достойная цель на ближайшее время.              *       Ожидаемо, достойная цель не желает укладываться ни в какую.       Наоборот: А-Сюй к нему бесконечно добр, терпелив и предупредителен, будто любящий муж у постели занемогшей жены. Столько заботы и нежности Вэнь Кэсину не доставалось за всю прошлую жизнь, если бы Чжоу Цзышу мог, он бы в зубах его таскал и шестью слоями шелка обложил, и все это, конечно, очень мило, но...       Но Вэнь Кэсин хочет совсем иного.       Вдобавок, стоит ему позволить себе малейшую вольность, хоть один цветастый намек, как А-Сюй либо отстраняется, либо притворяется глухим. Вэнь Кэсин не может ничего с собой поделать: чем больше ему запрещают, тем сильнее хочет добиться желаемого. А здесь даже запрета как бы и нет, просто…       — Лао Вэнь, ты принимал лекарство?       — Какое лекарство?       — Перетертый женьшэневый корень. Лао Вэнь, его нужно пить по часам.       — Эту гадость? Твои объятия и поцелуи лечат намного лучше. О!       Вэнь Кэсина прошибает холодом посреди теплого летнего дня и приступом кашля. Кажется, он выплюнет лёгкие вместе с потрохами.        Чжоу Цзышу приводит его в чувство и помогает выпить эту невозможную мерзость, хуже только ртутный порошок или кора хинного дерева.       — Не слышу поучений.       — Зачем? Лао Вэнь сам себя наказал.       Телесная слабость отвратительна. Телесная слабость означает одно: тебя сожрут и косточек не оставит. Вэнь Кэсин терпеть не может болеть.       И который раз задаётся вопросом, до какой степени надо ненавидеть себя, свою службу и своего короля, чтобы согласиться на добровольное мучение и медленную смерть. Он всю жизнь от любой боли бегал, А-Сюй как будто ее желал.       — Мог бы сказать, что я легкомысленный и безответственный человек.       — Ты легкомысленный и безответственный человек. Доволен?       — Нет.       Только одно утешает Вэнь Кэсина: рано или поздно он перестанет чувствовать себя выпотрошенным трупом.       Прием лекарств и порошков он с тех пор не пропускает и через две недели чувствует себя настолько хорошо, что едет с А-Сюем в ближайший город.       После долгого, пусть и вынужденного, отшельничества быть с людьми, которых, к слову, не так много, — дико. Крики детей и торговцев, брань хозяек и вояк бьёт по ушам. Народ с наслаждением чешет языками.       В стране не смута, а ее призрак. Король Цзин умер, не оставив наследника, и за власть с упоением цапаются его двоюродные братья. То тут, то там называют имя Седьмого Лорда, который за много лет прослыл человеком дельным, ни разу не замаравшим себя ни в интригах, ни в скандалах. Лучшего правителя человеку обычному нельзя себе пожелать, но есть одно жирное «но».       — Говорят, их светлость любят дикие персики!       Горожане манерно прикрывают лица рукавами. Лицо А-Сюя выражает бесконечное терпение и страдание.       — Такие дикие, что аж на юг пришлось ехать, чем ему наши не угодили!       — Да ладно, пусть делает, что хочет, лишь бы свой сад возделывать не забывал!        — А я слышал, что шаманы эти, варварские, не совсем мужчины и не совсем женщины. А если этот, в перьях, ни то, ни другое, то кто же у них за мужа, а кто за жену?       Чжоу Цзышу расплывается в улыбке столь доброжелательной, что королевские палачи могут рыдать от ужаса.       — Молодой господин, вы ведь единственный сын у родителей?       — Точно так. Братья мои в прошлый мор померли.       — А раз вы единственный сын, то почему же вы не боитесь оказаться на дыбе за оскорбление величества?       — Но я же не сказал ниче…       — Вы наговорили столько, что палачу и подмастерью хватит работы на неделю. Или на две. Следите за своими персиками, а не за чужими. Не то вам отрежут язык.       Вэнь Кэсин утаскивает его на ярмарку.       За тоской и томлением он как-то успел позабыть, насколько хорошо А-Сюй умеет пугать хоть добропорядочных обывателей, хоть призраков.       Чжоу Цзышу покупает персики и тянет веселое:       — Бедный Бэйюань! Любопытно, сумеет ли отбиться? Из всех моих кузенов он — самый толковый. Его победа станет большим благом для страны. И большим несчастьем для него.       Вэнь Кэсину тоже весело. Солнышко светит, персики вкусные, а благо государства его никогда не волновало.       А-Сюй из-за него чуть не убился.       — А ты?       — А что я? С точки зрения государства этот чахоточник предатель, изменник, плохой подданный, брат и начальник, положивший своих людей ради хранилища с книгами и гнилым зерном. Убить меня мало. С точки зрения государства и государственной пользы.       Он сейчас серьезно, понимает Вэнь Кэсин. Руки так и чешутся придушить, на языке вертится тысяча колкостей. Государственный служащий Чжоу Цзышу на редкость неприятный человек, но, к счастью, у Вэнь Кэсина есть на него управа.       Даже две. Он решает устроить небольшое представление и покупает карамельного дракона на палочке у маленькой разносчицы.       Будь жива тетя Ло, она бы вымыла хозяину и воспитаннику рот с мылом. Но тетя Ло сейчас цапается с судьями Диюй, а Вэнь Кэсин давно большой мальчик.       Глядя прямо в глаза пораженному А-Сюю, он начинает облизывать дракона и так, и этак. Это тоже очень весело, даром, что дракон тает на языке.       Чжоу Цзышу сидит с нечитаемым лицом и совершенно прямой спиной, смотрит, как он издевается, да что там, насилует дракона, и молчит. Эй, они так и не договаривались!       — И где шиканье: «Лао Вэнь, сейчас день! Лао Вэнь, люди смотрят! Лао Вэнь, уймись!»       На Вэнь Кэсина и впрямь пялятся, правда, не те, кто нужен. И все равно, внимание льстит, даже такое.       Чжоу Цзышу пожимает плечами, весь сплошное воплощение незыблемости и достоинства:       — Зачем? Разве я вправе запретить тебе наслаждаться жизнью?       И уходит со всей той же прямой спиной, оставив Вэнь Кэсина одного. К нему тут же подсаживается смазливый бездельник.       — Господин играет на флейте? Не согласится ли он уделить внимание и моей сяо? Я заплачу. Щедро.       С каким удовольствием Вэнь Кэсин выливает этому молодчику на штаны кипящий чайник!       — Ступай к черту, пока жив.       Можно, конечно, прибавить, что благодетель Вэнь не берет золота за свои поцелуи или что он эту самую флейту отрежет и затолкает этой бестолочи в горло, но у него такое хорошее настроение!       Вэнь Кэсин выходит из трактира, продолжая облизывать дракона. Он хочет дойти до лавки портного и заказать новое ханьфу, а то это порядком поднадоело, и вообще, он в нем умер. Недоеденного дракона он засовывает за щеку, проходит три ряда и...       … Первый раз в жизни ревет, как раненый буйвол.       Здешним осам, знаете ли, глубоко плевать, кого жалить: бывшего хозяина Долины Призраков или хорошенькую девчушку, которая от его воплей и брани пугается ещё больше.       Губы у Вэнь Кэсина раздуваются, как новогодние пельмени.       — У-у, ты страшный, дядя!       — Ты, знаешь ли, тоже!       Язык с трудом ворочается во рту. Бренные останки дракона валяются в пыли. Оса пытается полететь на второй круг и падает, сраженная веером.       Весь этот позор видит вышедший из аптеки Чжоу Цзышу.       — Я так и знал, что ты нарвешься, — говорит он и мажет несчастную губу Вэнь Кэсина заживляющей мазью, а после помогает испуганной и зареванной девчушке.       — Лао Вэнь, прости. Я совсем забыл сказать тебе, что здесь очень злые осы.       От лютой смерти Чжоу Цзышу спасают ровно три причины: красивые лопатки, красивые коленки и то, что Вэнь Кэсин это ядовитое чудовище любит!              *       Губа болит ещё два дня и не желает сдуваться.       Так Вэнь Кэсин выясняет, что у него непереносимость осиного яда.       Вдобавок, любимые яркие цвета не подходят к совершенно поседевшим волосам, теперь понятно, чего старая черепаха все время в белом.       Ладно, нельзя теперь павлиньи ханьфу с красной отделкой, пойдут синие с белой.       Или светло-зеленые с вышивкой из листьев бамбука.       Расстроенный Вэнь Кэсин оставляет у портнихи приличную сумму и забирает, наверное, треть того, что есть в лавке.       И вовремя.       Едва с губы спадает отёк, как ударяет такая жара, что сохнут ручьи и жухнут деревья, а добрые горожане собираются колотить драконов. Хорошо, что в горе прохладно, снаружи невозможно находиться. Готовка, которая прежде приносила столько радости и удовольствия, да сама мысль о ней — вызывает тошноту.       Зато Чжоу Цзышу доволен жизнью. Ему совсем не жарко, он то и дело бегает поливать овощи.       — Зачем тебе овощи, А-Сюй, тебе что, заняться нечем?       Чжоу Цзышу поднимает белую вуаль на шляпе.       — Как зачем? Хочу проверить, работают ли здешние книги. Как-никак, ради них умер мой отец.       — Твой отец умер, потому что король Цзин был дурак, да и его сын — не лучше.       — Лао Вэнь, довольно. У меня опыт. Найди себе какое-нибудь занятие.       — О, ты тоже не знаешь, зачем жить вечность?       — Когда я не собирался доживать и до шестидесяти, потом и до сорока. Если мы начнем с тобой пьянствовать, нас проклянет даже бессмертная печень.       — Можно заняться более приятными вещами.       Вэнь Кэсин строит самые печальные глаза на свете. А-Сюй еще глубже надвигает шляпу на глаза.       — Лао Вэнь, ты опять?       — Это ты думаешь о чем-то странном, а я имел в виду путешествия. Говорят, далеко на западе появилась страна Дацинь, с которой торгуют наши купцы, и которая везде лезет, подминая под себя всех. Неужели тебе ни капли не любопытно?       — Ничуть. Люди везде одинаковы. Наши чуть добрее и образованнее остальных, и все.       Упрямый осел.       — Да с чего ты взял?       Чжоу Цзышу закатывает глаза.       — Да с того, что однажды обменивал их неудачливых шпионов на наших. Три месяца мне пытались врать, использовать втемную, не говоря ни да, ни нет. Начальник тамошней разведки был занудой, ещё худшим, чем я, а его подчинённые вечно теряли записи и бумаги. Зато, — добавляет он мстительно, — у этого господина была очень красивая жена. По варварским меркам, разумеется. И образованная.       А-Сюй говорит так, что последнему дураку понятно: между ними что-то было.       — Красивая. И умная. Может, она работала на другое государство?       — Не ревнуй. Дама любила философию и медицину, а я — свою родину.       — Извращенцы! Оба!       Кто же тащит в постель государственность и медицину с философией?! Хотя, если муж старый зануда, помешанный на государственном величии, то потащишь и медицину, и философию, и богов поувесистее!       Чжоу Цзышу смеётся.       — Этот скромный предпочитает говорить, что он человек весьма широких взглядов.       — А наши шпионы? С ними что стало?       Вэнь Кэсин понимает: зря он задал этот вопрос.       — Разумеется, их казнили за плохую работу и во избежание перебега! Но не бросать же их было умирать на чужбине, да и шелковая веревка за казённый счёт — не так уж плохо. Лао Вэнь, ты куда?       А-а, какое счастье, что в прежние времена Тяньчуан было нечего делить с Долиной Призраков, иначе Вэнь Кэсин вот этого бы прибил за все хорошее. Хозяин Долины этого, с позволения сказать, государственника сразу бы невзлюбил!       Но жить не Хозяину Долины, не благодетелю Вэню, а ему. И надо уже попытаться поговорить словами. Он, в конце концов, тоже не праведник, ломал шеи почём зря и делал, что хотел.       — Ненавижу, — начинает Вэнь Кэсин за лёгким ужином, — когда ты начинаешь рассказывать, что ради государства можно все.       Чжоу Цзышу откладывает палочки.       — Это я так сказал, или ты меня так услышал? Лао Вэнь, государство — это змея, которая не даёт нам скатиться в варварство и поубивать друг друга.       — Да, вместо этого оно убивает нас. Послушай, тебе чуть не сломали жизнь, твои друзья и подчинённые погибли ради вот этого, а ты все равно…       — Ни слова о моих друзьях и подчинённых.       — Почему это? Им что, нравилось умирать за химеру и покой подлеца, от которого ты сбежал?       — Лао Вэнь, а кто сказал, что я хороший человек? Ты ломал людям шеи и шёл по головам, а я — подписывал смертные приговоры, вырывал подследственным ногти, а своей несостоявшейся невестке преподнёс яд. Потому что там и тогда это было целесообразно.       — Если бы, — Вэнь Кэсин шлёт к гуям последнюю границу, — если ты, будучи главой Тяньчуан, получил приказ меня убить, то ты бы?..       — Да. Потому что такова была воля моего короля, а преступники должны сидеть по тюрьмам или лежать в общей могиле под слоями извести. Но ведь и Хозяин Долины Призраков не был беззащитной девой, стариком или ребенком. Ты убил бы меня, вдоволь наигравшись. Точнее, умер бы со мной, потому что я выполнял бы приказ и не оставил бы тебе ни единой возможности выжить. Это как партия в вэйци. Ты слишком азартен и склонен играть с жертвами. Ты бы неизбежно попался. Не мне, так кому другому.       — Глава Чжоу, вряд ли у кого-то из ваших подчинённых настолько красивая спина! Так что смерть этого человека была бы крайне некрасива и мучительна. Вам бы она не понравилась!       Это честность, но Вэнь Кэсин ей не рад, и сам угощает в ответ тремя чашами яда.       В чем достоинство дворца — большая разнесенность комнат. Можно прожить бок о бок десять лет, но не встретиться и не пересечься.       Чтобы остыть, Вэнь Кэсину нужно два дня.       «Это чудовище, — решает он и завязывает пояс ночных одеяний, — но это мое любимое чудовище».       Если вдуматься, он сам ничуть не лучше.       По переходам дворца гуляют сквозняки, которые так и норовят укусить за ногу.       Пока Вэнь Кэсин идёт, ему приходит банальный в своей очевидности ответ.       Некоторые из девочек тёти Ло самоотверженно защищали тех, кто бил их смертным боем, душил или делал что похуже, а некоторые так и вовсе сочувствовали своим мучителям, как будто отшвыривая себя и причиненный себе вред в сторону. Вэнь Кэсин никогда прежде не пытался подумать об А-Сюе вот так, меньше всего этот человек походил на жертву или пострадавшего, он сам мог кого хочешь обидеть, однако ещё матушка говорила, что не всякая рана или не всякий вред проявляются открыто.       Что у А-Сюя то же самое, но проявляется иначе, или…       Вэнь Кэсин вспоминает покойного короля Цзина и сжимает кулаки. А ведь все так просто, что же он раньше не подумал?       Почему брат короля не женат?       Почему А-Сюй бросил службу с таким скандалом и предпочел умереть мучительной смертью, чем быть вместе с господином?       Почему другой брат короля сбежал на юг ещё раньше?       В голове Вэнь Кэсина лица Чжоу Цзышу и Цзин Бэйюаня накладываются друг на друга.       «А ведь они похожи, — понимает Вэнь Кэсин и со всей силы сжимает светильник, — не как две капли воды, а как братья. Ваше паршивое величество, вы отвратительны!»       Комнату А-Сюя он находит за тремя поворотами и бесшумно открывает дверь.       Обнаженный по пояс, Чжоу Цзышу крепко спит на животе. Дышит он тихо и ровно, как человек, которому дали снотворное или маковое молоко для успокоения. Видно, жара нагнала и его.       Вэнь Кэсин подходит к кровати и ставит светильник на столик, где уже лежит повязка для волос.       Несколько мгновений он любуется, а затем ложится рядом и мягко касается губами шеи, плеча и места между лопатками, которое, он по опыту знает, очень чувствительное у всех. Ещё один поцелуй, на этот раз ниже, и можно легонько прихватить зубами, все равно на спине глаз нет, а А-Сюя все время хочется трогать. Во сне он вздрагивает и тихо стонет:       — Лао Вэнь… я думал, ты не придешь.       — Индюк тоже думал.       Вэнь Кэсин с сожалением переворачивает его на спину, и начинает целовать, но не в губы, а такую беззащитную сейчас мочку уха. Но и до губ он тоже доходит, радуясь чужой отзывчивости.       А-Сюй не монах даже близко, и целоваться с ним можно всю ночь напролет, если бы Вэнь Кэсину не было так мало.       Чем отзывчивее человек, с которым делишь ложе, тем больше хочешь, чем больше тебе позволяют, тем труднее остановиться.       Вэнь Кэсин целует запрокинутую шею, выясняя, что она у А-Сюя очень чувствительна, и не выдерживает, пускает в ход зубы. А-Сюй смеётся, подставляясь под прикосновения:       — Ты что, собака?       — Твои синяки все равно никто не увидит, — отвечает Вэнь Кэсин и опускается ниже.       Обычно у мужчин соски не особенно чувствительны, Вэнь Кэсин сам не любит, когда его касаются здесь, но устоять перед зажившими следами гвоздей и темно-розовыми бутонами нет никакой возможности, а уж осознание, что сегодня он получит все, что что хочет, бьёт в голову не хуже вина. Чжоу Цзышу дышит поверхностно и часто, сдерживая стоны и стараясь вести себя тихо. Вэнь Кэсину шипит от досады. Он проводит языком по потемневшим и заострившимся соскам в последний раз, приподнимается на локтях, целует до обморока крепко и сладко и доверительно шепчет в порозовевшее ухо:       — Ну и что такого творил с А-Сюем король Цзин, если он так шарахается от меня?       Это ошибка. Это очень серьезная ошибка.       Рывок — и нет никакого разнеженного, наслаждающегося даримыми ласками Чжоу Цзышу.       Вэнь Кэсин теперь сам лежит на спине. Над ним на вытянутых руках нависает сердитый А-Сюй, который своим убийственно холодным «я здесь на работе» голосом задаёт один единственный вопрос:       — Лао Вэнь перечитал плохих романчиков?       В бедро Вэнь Кэсина упирается очень твердый янский корень.       Положение у него — хуже не придумаешь, но, как говорится, перед смертью не надышишься. Вэнь Кэсин пробует состроить самые грустные глаза на свете. Раньше это всегда работало.       — Нет, только хорошие. А что я должен быть подумать?       — Что я тебе больно сделать боюсь! Лао Вэнь, я что, похож на человека, который спит со своим начальником?       — Нет, но если бы ты был моим подчинённым… Ай! Кусаться зачем?       — Возвращаю должок. Считай, Лао Вэнь, что сам во всем виноват. Прими-ка ты на себя ответственность.       Вэнь Кэсин понимает три вещи.       Первая: покойная Лю Цяньцао была права, и никогда, вот просто никогда не надо поминать в постели бывших. Даже если ничего не было, но деликатностью Вэнь Кэсин сроду не страдал.       Вещь вторая: А-Сюй зол и сердит, а силы в его руках немерено. Да и янский корень сделался ещё твёрже. Кого-то что, заводит наказывать плохих и очень плохих мальчиков? Ай-яй-яй.       Ну и третья: Вэнь Кэсину это нравится. От чувства опасности и предвкушения сладко ёкает внутри.       Он устраивается удобнее. И даже обнимает А-Сюя ногами.       — Да с радостью. Я с самого начала предлагал мне отомстить, но кто-то такой приличный, что аж противно! Ты… знаешь, что нужно делать?       Ответ звучит до крайности ядовито:       — А зачем я, по-твоему, в аптеку ходил?       То есть, кое-кто заранее готовился, расставлял ловушки и ждал, пока доверчивый благодетель Вэнь упадет в его объятия, ну и тип! Ужасный, кошмарный, невозможный человек! Но целуется, как же он целуется, за один такой поцелуй можно родину продать! И подороже, а то получится, что продешевил!       Вэнь Кэсин ни за что не признается, что знает игру в тучку и дождик лишь с одной стороны. Не хватало ещё опозориться перед человеком, перед которым два года распускал хвост. Слишком много чести!       А-Сюй… чтобы он не болтал про свои широкие взгляды, но сейчас он явно старается вспомнить, что делали с ним и для него, остаётся лишь вознести молитву богам и Буддам, что те одарили его умом сверх всякой меры, а не небесным столпом.       Все остальное можно вынести и пережить.       Но переживать не приходится, потому что А-Сюй — талантливый ученик и быстро учится. Вэнь Кэсин старается дышать глубже, а это непросто.       Пот застилает глаза, под закрытыми веками то и дело вспыхивают белые искры, но самое главное — другое. Вэнь Кэсин все ещё мужчина, а любой мужчина слаб, если чьи-то ловкие пальчики или игрушки из нефрита добираются до особенного места внутри. Краем глаза он успевает заметить чрезвычайно довольное выражение лица А-Сюя, будто тот вдруг изобрел новый и безотказный способ пытать людей.       Вэнь Кэсин выгибается на сбившихся простынях.       — Если ты…сейчас же… меня… ооо! не трахнешь, я тебя убью!       — А волшебное слово?       Делать щенячьи глаза А-Сюй умеет не хуже него.       Деваться Вэнь Кэсину некуда. Не с чужими пальцами в заднице.       — Пожалуйста…       Он мокрый, как мышь, и дрожит. Прежде чем войти, А-Сюй целует его упоительно и долго.       — Ты сам об этом попросил.       И входит.       Несмотря на хорошую растяжку и расслабление, это больно. Не так, когда получаешь кнутом по лицу, но все равно. И двигаться навстречу друг другу приходится медленно и осторожно. Впрочем, это приятно, по-своему очень приятно, а под конец, когда А-Сюй рукой гладит и сжимает его член, так и вовсе хорошо.       Придя в себя, Вэнь Кэсин с удивлением замечает на чужой спине длинные и глубокие царапины. Сам он с трудом может сесть.       …И таки стукает страшно довольного собой Чжоу Цзышу по голове подушкой.       — В следующий раз страдать придется тебе!       — Лао Вэнь, люди, которым больно и плохо, так не кричат. И камнепад в горах не вызывают!       — Только не говори, что у тебя большой опыт!       — Ты сам это сказал. Об одном прошу: не вздумай писать стихи про мою любовь к отечеству. Боюсь, я этого не переживу. И про Тяньчуан тоже.       Нет! Вэнь Кэсин сграбастывает А-Сюя в объятия, со всем возможным удобством устраивается сверху и говорит:       — Обойдется твое отечество. Считай, что я тебя украл.       — Обещания, обещания…       Целоваться вот так, когда между вами нет ни лишней одежды, ни призраков, ни начальников, хорошо до упоения.       Конечно же, Вэнь Кэсин своему А-Сюю отомстит. Как-никак, он человек слова. В другой раз.