Грани

— Брагин. Первый слог как будто отдельно — чётко, беззлобно, но намекающе, самую малость понизив голос и после поджав губы. Вадим был спокоен, немного расслаблен — насколько это позволяла ситуация. А Юра прекрасно понимал, что это — предупреждение. Неуловимое, для других неясное. Шаг вправо — эмоциональный расстрел справедливо-колкими претензиями, шаг влево — выговор, плюющийся в Юру ворохом официальных формулировок. Финал один. Холодная, отдающая презрением злость. Ещё одно слово, и Вадим разозлится открыто, отчитает его, подобно глупому щенку. Или любому другому следователю в своём окружении. Ультимативно, в приказном тоне, как бы напоминая очевидное: здесь ты не полноправный партнёр в равных отношениях — ты просто спишь с начальником. И из его любимчиков разжалован за непослушание. — Ты же знаешь… — Только попробуй. Наверное, это и впрямь не самая лучшая идея. Не положено. Вадим не любил подставляться из-за бредовых Юриных желаний. Потому что это неизменно выходило ему боком — просто так, за поддержку, за саму мысль о допустимости реализации подобного. Не мальчик уже. Не безрассудный. — Я попрошу генерала напрямую. — Думаешь, кто-то может быть с тобой сговорчивее? — Мне это нужно. Кому они хотят доверить такое дело? Местным идиотам, которые не могут коррупционеров прижать? Юра рванулся вперёд — но Вадим не мог это видеть. Пробитое плечо заныло тупой, мерзкой болью: лишь бы не испачкать свитер кровью. — Никто не позволит тебе расследовать покушение на твою собственную жизнь! Тебе мало? Нужно больше боли и страха? — Не надо. — Я переживаю, искренне. И поэтому я не позволю тебе лезть на рожон, в самое пекло, к тем, кому хотелось тебя убить. Не позволю даже подходить к следователю, ведущему дело. Пауза. — Юра. Если ты рискнёшь — я тебя уволю и запру дома. Тебе позволено многое. Не злоупотребляй. Вадим вздохнул. Юра в динамике слышал потрёскивающий шелест. Тишина. Слишком странно молчать вот так: в тысячах километров друг от друга, в полной изоляции от эмоций и чувств, прикосновений. Не видеть, как ему из-за этого плохо, насколько он устал. Ведь Вадим отшутится, не станет напрягать и грузить проблемами. — Я знаю, что ты никому там не доверяешь. Но доверься мне. Ершиться и дальше самую малость глупо — Вадим всё для себя решил. Юре оставалось либо согласиться, либо терпеть: молча и изо всех сил пытаясь не нарваться. Сложно, конечно, но что делать. У Юры ни аргументов за, ни возможности физически на Вадима воздействовать. Тупик. — Я скучаю. Тяжело было привыкнуть. Вадим никогда не предъявлял претензий из-за командировок, никогда не злился за пропущенные праздники. И уж тем более не устраивал истерик, когда драгоценные дни в Питере Юра спускал на обслуживание морально надоевшей визгливой жены. — Я тоже. Сильнее, чем по Вере. — Тебя это до сих пор напрягает? — Не смей. Ты понимаешь, о чём я. — Ты ожидаешь от меня требования развестись? Я могу. Вадим засмеялся. Хрипловато, но очень тепло. И Юра, наконец-то, сам перед собой отказался упрямствовать.