День независимости

       — Доброе утро, дорогие друзья! В эфире — «Радио FM». Сегодня двадцать шестое февраля, четверг*. В студии Вадим Пономаренко. Уже в воскресенье весна вступит в свои права, но пока нас не отпускает промозглый февраль. Через минуту прозвучит песня Елены Темниковой «Наверно», а я напоминаю, что свои приветы и пожелания вы можете передать, отправив СМС на номер… Макс не любит февраль в общем и целом: на двадцать шестое число последнего зимнего месяца приходится начало его запоя. И сколько бы он не винил Лену в этой печальной странице своей жизни, настоящую причину вспомнить сейчас не может. Лена ведь пыталась его вытащить, а пилила — не пилила, отговорки всё. Хотел бухать — бухал, один или с кем-то: Мишка, мелкий пакостник, заходил; Борис — дочка у него маленькая тогда ещё была. Двадцать шестого февраля день рождения у Лёши. Тогда, пять лет назад, по естественным причинам (бутылка водки в одно лицо), Макс впервые его не поздравил. Через год — отправил сообщение «может, тебя не завалят в этом году», и оправдание у Макса так себе: он был в жопу пьян, а ещё это было после свадьбы Лёши и Лены. Через два — старался не вспоминать, что у него был — есть? — друг. А Леонидов десятого июня с методичностью исправного механизма присылал СМС-ки, смысл которых постепенно свёлся к трем буквам «с др», но он хотя бы пытался.        — Звоню поздравить с днем рожденья мужа, — нараспев декламирует Макс заготовленную фразу. — Где будете отме…        — Вот его и поздравляй, — отрезает Лена, перебив его. От неё веет концентрированным раздражением. — Номер знаешь. И всё: короткие гудки. Сбросила, значит.        — Номер знаешь, — передразнивает Макс. — Больно надо. И вообще он делает огромное одолжение, собираясь поздравить человека — Макс не может выговорить «друга», аж челюсти сводит, — который совершенно бескорыстно помог ему восстановиться, пусть даже в качестве внештатного сотрудника. Поэтому Макс привычно бросает телефон на диван. На Максимова пристально смотрит Пёс, выглядывая со своей лежанки, и хоть бы раз это животное — Пёс, а не Макс, если что, — моргнуло. Только убедившись, что хозяин потерял остатки совести, Пёс подрывается и, цокая когтями по полу, притаскивает смартфон в пасти, тыкаясь носом в колени.        — Ладно, давай сюда Макс вытирает экран от собачьих слюней о собственные штаны и заходит в Контакты. Леонидов так и остался записан «Лёша», хотя Макс очень хотел переименовать его в «Иуду». У Лёши не отвечает телефон, механический голос монотонно повторяет «аппарат абонента выключен или…» Если Макс правильно помнит, то вчера Лёша сутки дежурил, и сегодня ему полагается отсыпной, но все те годы совместной работы он предпочитал отработать следующие полдня, чтобы уйти в пятницу раньше и лечь спать как нормальный человек, не сбивая биоритмы. Хотя какие, к чёрту, биоритмы с их работой. Макс уже успел подзабыть, каково это: переживать за кого-то, но в животе аж крутит от тревоги. Лёша с Леной живут в новостройке практически в центре, в отличие от Макса, которому до работы, например, надо добираться через шестьдесят черепашек, через двадцать монашек. Время близится к вечеру, но Максимову везёт доехать по практически пустым дорогам, минуя главные, в преддверие часа пик. Макс паркуется во дворе, и сначала хочет подняться в квартиру, тем более что у подъезда домофон самый допотопный, но прежде, чем выйти из машины, оглядывает двор. Чёрный Додж привычно возвышается над легковушками. Водительская дверь у него распахнута. И Леонидов такой же… Был, с душой нараспашку. Для Макса. Максимов выдёргивает из-за пояса пистолет — ну да, не ездит он никуда без оружия, — и бегом бежит к лёшиной машине, прикрываясь голыми кустами и грязными кучами снега. У Макса перед глазами картинка, слишком часто являющаяся во снах: залитый кровью мёртвый Жаров на полу собственной дачи. Максимов трясёт головой, отгоняя видение. Снаряд дважды в одну воронку… Макс обходит Додж сзади и, прежде чем заглянуть в салон, думает перекреститься. Лёша сидит на водительском месте, сгорбившись, лбом в руль, руками себя обхватил. Так замерзают в сугробах — свернувшись калачиком. Живой.        — Лёха, ты чего здесь? — оторопело спрашивает Макс, тянется к нему рукой без перчатки. Лёша поднимает на него глаза, и Макс почему-то кладёт ладонь ему шею. Кожа под пальцами ледяная, короткие волоски стоят дыбом. Макс не сразу замечает, что Леонидов почти раздет: он в серой кофте с длинным рукавом и явно домашних штанах. Только обувь зимняя — как будто из квартиры выскочил второпях. Бледный очень и какой-то маленький в этой своей представительной машине.        — Замёрзнешь, дурак, — бормочет Максимов. Февраль же, и ничерта не тепло, март обещает быть холодным. Макс сам в двух свитерах и шарфом обмотан, поэтому снимает куртку прямо на улице и набрасывает Лёше на плечи, не обращая внимания на его попытки отмахнуться.        — Х-хорошая к-куртка, — зубы у него стучат. Это первые слова, которые он произнёс с приезда Макса.        — А то, — улыбается Макс, просто чтобы на морозе стало чуть теплее. В кожанке, пусть даже с мехом, он больше не ходит — устал бесконечно кашлять и сморкаться, поэтому теперь осваивает бессмертную классику — пуховик мужской, чёрный.       — Как у тебя печку включить? Где ключи?        — В сугробе, — еле шепчет Леонидов, у него зуб на зуб не попадает. — Справа. Губы у него синие.        — Чего? — у Макса чуть глаза не выпадают. А потом он действительно замечает ключи в куче снега возле машины. Ключ — в зажигание, печку — вкл, крутилку в горячую зону. Один из плюсов Доджа: очень быстро нагревается.        — А Лена где? — спрашивает Макс, устраиваясь на пассажирском сиденьи.        — У матери. — прерывисто выговаривает Леонидов. — Уехала.        — Вы решили не отмечать? — продолжает допытываться Максимов. То есть он понимает, что не просто дебил, а бесконечно кретин; вопросы у него и вовсе идиотские, но не может не спросить.        — Тебе какая разница? — Леонидов щерится как настоящий пёс.        — Всё-всё, спокойно, — Макс примирительно поднимает руки. — Сдаюсь. Лёша мелко трясётся, согреваясь, но куртку Максу не возвращает, пряча нос в воротник. Максу довольно быстро становится жарко, по спине течёт пот, и приходится снять шарф и один из свитеров. Леонидов никак не реагирует на внеплановый стриптиз для нищих, греет ладони, чтобы их обдувало горячим воздухом из рефлекторов печки.        — …Лена совсем не виновата, — Леонидов только головой качает.        — Как думаешь, почему я запил, от хорошей жизни с ней? Ты или дурак, или совсем слепой, — рычит Макс, перебивая его.        — Значит, дурак, — неожиданно легко соглашается Лёша. — Она сказала, что я влюблён в её бывшего мужа. А я не стал отрицать. — ровным голосом говорит он, не смотря на Макса.        — Значит, не надо… — до Максимова не сразу доходят лёшины слова. — Подожди-подожди, что?        — Ты слышал, — Лёша не прячет глаза, но и прямо не смотрит.        — Как давно? — сердце у Макса бьётся так, словно сейчас сломает рёбра.        — Когда ты первый раз поцеловал меня.

***

Макс его, наверное, самый первый увидел, когда Леонидову выписывали пропуск на вход, и сразу же обратил внимание. Потому что он метр восемьдесят два, а Макс не без оснований считал себя самым высоким в отделе — после Георгиевского, разумеется. Потому что капитан, а Макс — старлей, и никакой Жаров ему не поможет, пока он не изменит своё поведение — да-да, полковника можно было и не посылать в пешее эротическое, но он сам нарвался! Георгиевский представляет новичка — Алексей Леонидов, но на этом, как говорится, полномочия заканчиваются. Его переводят в соседний отдел. К Жарову Макс приходит с вполне логичным вопросом "а какого собственно х.?". Почему он, Максимов, вынужден трудиться с Гнездиловым, которому бог не выдал мозги, когда создавал мир, а новый оперативник работает с нормальными людьми, а не ракушками.        — Максимов, ты же умный, — утверждает Жаров, хотя смотрит при этом так, как будто сомневается. — Вы — оба, даже не спорь, — будете пытаться друг друга продавить, и ничего хорошего не выйдет. Леонидов талантливый парень, пусть проявит себя. Как в воду глядел: Макс потом долго откашливается, подавившись чаем, когда ему рассказывают, что в своём отделе Леонидов стал замом. И это через три месяца! Видятся они ближе к Новому году, когда для сдачи нормативов едут в спортзал через полгорода. Макс сначала подбирает слюни, когда видит подтягивающегося Леонидова без рубашки, и сам едва не срывается с турника. Инструктор по рукопашному ставит их в спарринг. У Леонидова нет никаких весовых преимуществ, поэтому Макс пытается задавить его массой. Они вытирают друг другом полы. Максимов злится, потому что Леонидов уверенно бьёт по болевым точкам, лёгкий и быстрый. Им оставляют ключи от зала и включенный свет. Леонидов весь раскрасневшийся, в мокрой тренировочной футболке, липнущей к коже. Он слизывает кровь с разбитой губы, и Макса не останавливает факт наличия у себя жены. Угрызений совести не было ни тогда, ни сейчас, из-за отсутствия, собственно, совести. Когда они в очередной раз роняют друг друга на маты, Макс не целует, а скорее вгрызается в его губы, пробуя на вкус чужую кровь. Леонидов яростно отвечает, прежде чем сбросить с себя. Макс на следующий день крепатурит по-страшному, даже педали в машине не может нажимать, а лестницы в отделении кажутся дорОгой в ад. Лёша явно невыспавшийся и дёрганый, и на очередное максово «допустим» бросает «хуй пропустим», и их капитан — начальник отдела — даже не одёргивает его.        — Максимов, зае… надоел. Мы не можем ничего допускать. Макс искренне ржёт, потому что ледяной мальчик оказался вполне живым и тёплым. Лёша, тогда ещё безлошадный, торопится, чтобы успеть, пока метро не закрыли на вход. То, что они иногда трахаются, как кролики, вовсе не означает, что Макс собирается его подвозить, но на мосту Патона затор из-за тройного столкновения, и Максимов едет в два раза медленнее обычного, да ещё и в объезд. Леонидова он замечает издалека во-первых из-за ярко-синего рюкзака, во-вторых, его окружили вчетвером возле дверей в пивную. За лёшину спину жмётся испуганная девушка.        — Оставьте её в покое, — слышит Макс, останавливаясь на противоположной стороне.        — А не то что? — вся компания ржёт. — Вали отсюда, пока мы добрые. Девушка смотрит на своего спасителя круглыми от страха глазами и пятится к дороге. Лёша бьёт первым. Только чудом он сможет сбить кого-то с ног — по крайней мере, так считает Макс, но Леонидов его удивляет: классическая «двоечка», но вместо голени он бьёт сначала по колену, потом — в голову. Минус один, но Максу хочется дождаться развязки, хотя ангел на его правом плече делает фейспалм и даёт подзатыльник, когда Леонидова начинают избивать втроём, и он падает.        — Давай, зови теперь ментов! — орёт парень в синей шапке. Нервы у Макса сдают в тот момент, когда Лёшу пинают в лицо. — Ах ты сука! Макс разворачивается через двойную сплошную — и чёрт бы со штрафами.        — А они уже здесь, — ухмыляется он, выскакивая из машины. Заминка даёт возможность Лёше подняться, и они встают спина к спине. Это совсем не зрелищная драка, но Макс в восторге: он прикрывает — и его, и ощущение единения не покидает его, пока последний громила не оказывается на асфальте.        — Перевязать тебя? — спрашивает Макс. — У меня дома есть аптечка. Его напрягает количество крови: у Лёши из обеих ноздрей течёт, и глаз разбит.        — Вряд ли твоя девушка будет мне рада, — хрипло — из-за разбитого лица — говорит Леонидов.        — Моя кто? — Макс едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. — Лена — моя жена. Подумать только, они опробовали все мало-мальски пригодные для секса поверхности, но Леонидов не знал, кем Максу приходится Лена.        — Чёрт, прости, — Лёша почему-то дёргается, как будто ждёт от Макса удара. — Ты не… Не носишь кольцо, вот я и подумал.        — А… — Макс сжимает-разжимает кулак, разбитые костяшки саднят. — Неудобно, вот и не ношу. Может, подвезти?        — Не надо, я дойду. Мне здесь недалеко. Макс смотрит ему вслед, пока Лёша не исчезает во дворах. Вряд ли к нему кто-то сунется, как минимум из-за одежды, залитой кровью. Макс назовёт его лучшим другом, старательно избегая слова «любовник», и шесть лет их рабочая пара будет одной из лучших. **

Где-то около 2010г. и запоя

Возле лестницы стоит целая компания, Гнездилова в принципе всегда слышно на расстоянии ракеты, но даже он замолкает, когда Макс идёт мимо них. Сегодня он относительно трезв, в смысле, от него не пахнет, и он чисто выбрит.        — Слышал, Максимов? — окликает его стажёр-криминалист. Смельча-а-ак. — Леонидову вашему медаль будут вручать, «За доблесть в службе». Сказали, что вроде как лучший, и все дела. Макс морщится, прежде чем повернуться. Дурацкая история: он должен был ехать вместе с Лёшей, но в последний момент предпочёл помочь другой опергруппе. Вернулись они поздно вечером, у Максимова сел телефон. Макс собирался сразу ехать домой, но в отделении его ждал Жаров, несмотря на поздний час. Последний раз на Максимова так орала в детском саду воспитательница, ей очень не понравилось размазанное по полу содержимое горшка. Жаров, в отличие от неё, с детьми не работал, и три четверти часа Максу казалось, что его макают в тот самый горшок. Леонидов поехал один. Обратно его забирала скорая, а наряд полиции — торговцев оружием, которых он задержал. Макс их четыре месяца искал, но как-то подзабил, когда те затихли. Не то чтобы Макс переживал за Леонидова: у одного из оперативников с собой была фляга, поэтому вернулся Максимов слегка проспиртованным и хуже соображающим. Но видеть абсолютное разочарование в глазах Жарова было хуже всего.        — Ага, да, лучший. В кабинете с бумажками, — Макс натужно смеётся, как ему кажется, очень натурально, потому что от него явно ждут хоть какой-то реакции. Слова идут с трудом, потому что всё это неправильно. — А в остальном…        — Ох ты ж, — присвистывает Гнездилов, и Макс сначала думает, что Игорь так отреагировал на резкую тираду. Кто-то шумно вздыхает. Макс оборачивается, и, как в плохом кино, встречается взглядом с Лёшей: тот стоит рядом с Вахтангом и, похоже, они оба не только что пришли. Рука у Леонидова на перевязи, синюшная кожа под глазом и на щеке стянута полосками хирургической повязки. Макс думает, что Лёша толкнёт его плечом, проходя мимо, Максимов сам бы толкнул, но Леонидов или терпила, или дофига святой. Они все стоят молча, пока Лёша не скрывается в следующем коридоре.        — Как тебя только земля носит? — Вахтанг разочарованно качает головой. — От тебя точно не ожидал.        — А что ты его защищаешь? — вспыхивает Макс, зная, что поступил по-скотски, но что ему остаётся? Лучшая защита — это нападение. — Не нравится что-то, пусть сам мне выскажет. Через два дня, двадцать пятого февраля Макс будет присутствовать на вручении наград только потому, что Жаров обещает лично кастрировать его наградным стилетом, если он там не появится. Двадцать шестого февраля Макс впервые напьётся так, что не то что чей-то день рожденья — своего имени помнить не будет, а следующие пять лет пройдут в алкогольном дурмане.

***

       — Я тогда сразу понял, почему ты так сказал, — Лёша пожимает плечами. — Авторитет и все дела. Лицо потерять не хотел.        — Я поступил как мудак, — Макс качает головой. — Ты этого не заслужил.        — Пять лет прошло, оставь.        — Мне жаль, — неожиданно даже для себя говорит Макс. — Я должен тебе тысячу извинений.        — А я увёл у тебя жену, — Лёшу хмурится.        — Забу… — Макс откашливается. — Можно тебя поцеловать? — спрашивает Максимов неожиданно севшим голосом. Леонидов осторожно поворачивается к нему и очень серьёзно кивает. Лёша сам снимает с него шапку — чем она ему только мешает, — кладёт руку на затылок и неуверенно притягивает к себе. Макс отзывается, тянется вперёд, прежде чем накрыть чужие губы своими. Собирает с них потерянные пять лет, глубокую тоску и горечь сегодняшнего вечера. Лёша устраивает подбородок на его плече, хотя это неудобно — между ними — нет, не тает лёд, там давно уже лужа, — коробка передач.        — Не хочу здесь оставаться, — признаётся он.        — Можно бордель и проституток, — легко предлагает Макс в попытке развеселить, но Лёша кривится:        — Есть другая идея. Поедешь со мной? Как будто Максимов может ему отказать.        — А Пёс? — вспоминает Лёша. Вот же чёрт, про собаку-то Максимов и забыл.        — Посидит один до утра, — с лёгкостью говорит Макс.        — Бабушкина квартира, — говорит Лёша, зажигая свет в прихожей. — Я здесь жил, пока в институте учился, чтобы через весь город не мотаться. Удивительно, они учились в одном институте, но не были знакомы, потому что Леонидов заканчивал обучение, когда Максимов был на первом курсе.        — Зато я вспомнил твоё лицо на доске почёта. Закон и порядок выглядит именно так, — передразнивает Макс.        — Ты просто завидуешь, — Лёше бы сейчас ему язык показать. — Меня ведь не выгоняли во время лекций.        — Откуда ты зна… — начинает Макс, но затыкается. — Лена. После отцовской квартиры Максу непривычно ютиться в крошечных комнатах, где он едва-едва не задевает стены. Морозильник старый и выглядит так, словно вот-вот отдаст концы, но морозит исправно, и у них есть ужин (Макс не спрашивает, видели ли эти покрытые льдом упаковки с едой динозавров). Готовит Макс, а Лёша забился в угол и сидит, положив голову на стол, сонно-уставший. Оказывается, у них с Леной всё сломалось окончательно через год после свадьбы. Как вообще вместе жили — сложно представить.        — Я ей изменил, — признаётся Лёша, когда Макс щедро сыпет соль в кастрюлю. — Или это не считается — мы тогда уже не… Макс поворачивается к нему, подбирая с пола укатившуюся челюсть, но забывает слова.        — Я слышу, как ты думаешь. Мы поссорились тогда. Она сказала, что не хочет детей. От меня, — уточняет Лёша, замолчав на секунду. Он сидит с таким видом, словно хочет вымыть рот с мылом. Лицо у Лёши нарочито бесстрастное, но над глазом пульсирует тонкая вена, потому что да, это больно. Макс думает, что не был бы расстроен — у него нет никакого желания продолжать род, а всех своих «нерождённых детей» он предпочитает убивать по утрам, когда есть настроение. Макс молчит, потому что не знает, что сказать, и не то чтобы он не умеет сочувствовать, просто не может подобрать нужные слова. Потому что спросить «а от кого хочет» — это совсем ублюдский поступок. Потому что Лёша наверняка спросил и знает ответ. Едят они молча.        — Хорошо отметили, ничего не скажешь, — Лёша отодвигает от себя тарелку, стирая рукой «усы» от сметаны.        — Могу в пельмень свечу воткнуть, — предлагает Макс с очень серьёзным видом, и ждёт, пока Лёша улыбнётся хотя бы, но у того даже уголки губ не поднимаются.        — Я лягу на диване, — предлагает Максимов, перемывая их тарелки — именинник сегодня освобождён от всех бытовых обязанностей.        — Там пружина выскакивает, — Лёша виновато смотрит на него. — Я ничего не ремонтировал после того, как уехал.        — Значит, я буду спать на полу.        — Ты не будешь спать на полу в моей квартире. Оказывается, очень легко стелить постель без путающейся под ногами собаки. Лёша не включает свет, Макс не настаивает. Для двоих немаленьких мужиков кровать тесновата, ноги у Максимова свисают, потому что он лёг по диагонали, но это даже приятно — быть так близко. По крайней мере Максимову точно приятно, да и Леонидов не жалуется.        — Я, наверное, для неё слишком слабый, — шепотом делится с ним Леонидов. Обсуждать их теперь уже общую бывшую — это моветон, конечно. Макс только головой качает, но спохватывается, что они в темноте и говорит:        — Ты какой угодно, но не слабый.        — Жалеешь? — Лёша хмурится, Максимов это кожей чувствует, но всё равно тянется рукой, чтобы коснуться плотно сжатых лёшиных губ, гладит напряженную складку между бровями. Лёша не отстраняется.        — А надо? — отвечает Макс вопросом на вопрос. — Ты добрый, искренний: таким тяжелее всего.        — Что это тебя на такие нежности потянуло? — Леонидов приподнимается на локте.        — Потому что час назад ты признался мне в любви, может, поэтому?        — Между прочим, ты меня так и не поздравил, — жалуется ему Леонидов.        — Что мне теперь, луну тебе с неба достать? — Макс кладёт руку на одеяло там, где по его представлениям должно быть лёшино плечо.        — Чехлы в машину, — бормочет одеяльный свёрток.        — Ты пошутил сейчас?        — Нет. В Автомолле на площади видел немецкие, хорошие, — Лёша как-то просто вылезает из своей одеяльной норы и теперь сидит на кровати. Макс смеётся и легонько толкает Лёшу, роняя его на спину.        — Я-то думаю, почему мне так тесно, а это ваше эго, товарищ майор! Чехлы ему заморские подавай. Они практически соприкасаются носами, и Максу так странно чувствовать чужое дыхание на своей щеке.        — Я… — Лёша сбивается и умолкает. Прикусывает губу, отворачивается.        — Знаю, — Макс ложится напротив него, подложив руку под щёку. — Честное слово, Лёш. Лена звонит где-то без двадцати двенадцать, когда они оба уже спят. Ну, практически: Макс пытается читать советское издание Марка Твена, «Принц и нищий».        — Макс, привет, не знаешь, где Леонидов? — голос Лены звучит где-то в шуме толпы: Максимов явственно представляет, как она на вокзале ищет взглядом Лёшу. — Он должен был меня встретить. И телефон у него отключен…        — Ничерта я ей не должен, — бормочет Лёша под боком у Макса. Леонидов очень сонный, но старается вслушиваться в разговор. Макс успокаивающе гладит его по голове, пропуская между пальцами длинную чёлку.        — Вот он, рядом, — Максимов усмехается, сам того не желая. Вот ведь как всё просто получилось.        — Так он у тебя? — кажется, Лена раздражена этим фактом. — Если он пьян, передай ему, что он может…        — Да нет, нормально всё. Спит. — последнюю фразу Макс произносит совершенно случайно, даже подумать не успевает. Их с Жаровой разделяют километры, но Макс отчётливо представляет, как она сейчас растерянно прижимает трубку к уху.        — Завтра увидимся, — говорит Макс и нажимает на отбой.        — Макс, ты… Чёрт, это же… — Лёша не договаривает, сильно жмурится, как будто хочет собрать лицо в складку. — Кто тебя просил?        — Вот те раз, — Макс даже чешет лысую макушку. — Да нормально всё будет, чего ты?        — Нет. Теперь не будет, — Лёша так стискивает челюсти, что зубы у него хрустят.        — Я слышу, как ты думаешь, — возвращает Макс лёшину фразу. — Мы со всем разберёмся, правда. Лёша задрёмывает только уткнувшись носом Максу в грудь — и переплетя пальцы, но Макс считает, что это лирика. Спать им остаётся совсем немного, но в пятницу короткий день, если не случится чего-то из ряда вон. Максимов просыпается первым, и сразу же хватается за телефон, чтобы отрубить будильник. В крошечном экране он видит своё отражение. Лёша, кажется, дорвался: у Макса засос на шее насыщенного синевато-красного цвета прямо под челюстью — никакой одеждой не скроешь. Макс уже представляет этот разговор: «У тебя новая девушка, Максимов?» «Нет, у тебя чересчур страстный муж, Леночка». Ну, то есть, получается — теперь не муж? Лёша пока ещё спит, но одеяло на нём съехало, и на бледной коже на его плечах и ключице Макс с удовлетворением замечает отметины, которые сам же и оставил. На работу собираются чуть второпях, потому что Лёша долго копается в шкафу в поисках одежды: приехал-то он во всём домашнем. Ему почти везёт: находит брюки от старой формы и такую же рубашку. Погоны капитанские, но сменные вещи у Леонидова есть в отделении. И всё равно он краснеет до ушей, когда Макс оглядывает его с головы до ног и показывает большой палец. Он остро чувствует, что Лёша просто не хочет уезжать.        — Сегодня «Черноморец» с «Мариуполем» играет, первый матч Чемпионата, — с незнакомым упоением рассказывает Лёша, с такой наигранной весёлостью, что Максу физически больно.        — Думаю, «Черноморец» их порвёт, — брякает Макс прежде, чем думает.        — Шутишь? Они в самом низу турнирной таблицы, вряд ли произойдёт чудо. У Макса кровь приливает к вискам и стучит крошечными молоточками, когда он говорит:        — Вечером увидим, — Леонидов, шнуровавший ботинки в этот момент, замирает. Макс, кряхтя как старый дед, присаживается на одно колено, потому что ему некомфортно быть выше Лёши, и заставляет его отвлечься от разглядывания шнурков.        — Оставайся, Лёш, и будь что будет. Мы столько времени потеряли, — говорит Макс, и, бог тому свидетель, он искренен впервые за много лет. — Эй, да что ты, Лёш, ты чего? Они всё ещё сидят на полу, и Макс обнимает его изо всех сил, позволяя вцепиться в свои плечи. Лёша всхлипывает ему в плечо, но заглушает звук, прикусив плечо Максимова. Им бы никуда не ехать, день обещает быть непростым, как минимум из-за грядущего разговора с Леной. В отличие от бодрого Макса Лёша слишком устал и почти не отдохнул, а он ведь дежурил, да и вчерашний день ни разу не был лёгким. К чёрту, решает Максимов.        — Я позвоню Георгиевскому, хорошо? Чтобы ты сегодня выспался, — говорит Макс. Обе его руки заняты: одной он перебирает взмокшие лёшины волосы, другой — прижимает к себе, хотя Лёша и не думает отстраниться, дышит с надрывным хрипом Максу в шею. — И — потом, всё потом. Теперь им хватит времени.