Солнышко

Чонину нравится. Когда-то давно ему понравились умилительно пухлые губы, добрая улыбка, вкрадчивая речь и много чего ещё. Ему тогда было шестнадцать, а Феликс решил представить своего старого друга, который тоже из Австралии, раз уж мимо его дома пошли. А у этого друга оказались кучеряшки, мускулистые плечи и мягкий дружелюбный характер. Потом ему нравилась возможность трогать нового хёна за бицепсы, таскаться в студию звукозаписи после школы и заваливаться на диван, пока Чан с Чанбином работают над звуком, чувствовать себя причастным к некому таинству. Год спустя Чонину понравился бегающий взгляд и неуверенное «Чонини, ты ещё несовершеннолетний, прости». Чонин тогда вздохнул, но напролом лезть не стал. Стал ходить в студию, как к себе домой, дурачиться с Чанбином, приносить что-нибудь вкусное и дружески обнимать Чана, напоминая сделать перерыв. Замечая интерес ко всему, что они делают, Чанбин предложил ему что-то спеть для записи, Чонин долго отнекивался, а потом попробовал, «но только ради фана». Чанбин присвистнул, задвинул что-то про «такой талант пропадает» и предложил записаться на вокал. Чонин отмахнулся, но на заметку взял, всё же музыкальный хён наверняка шарит. Ещё через год ему нравилось петь, дремать на диване в студии, втягиваться в обсуждение аранжировки, в которой он ещё не особо понимал, и идея Чанбина записать ему альбом, может, даже успеть ко дню рождения. А то чё он единственный без альбома, как бедный родственник. Ко дню рождения не успели, но Чонин не расстроился, потому что дел и так было по горло. Учёба, репетиторы, осмысление себя в пространстве и своего места в жизни, тревога по этому поводу, планирование дня рождения и уговаривание отпраздновать его в стрип-клубе. Родители не соглашались ни в какую, так что показать, что он уже не ребёнок (таким детским способом) не получилось. Ну и ладно, Чан бы наверняка не выдержал и сбежал бы ещё до того, как все соберутся. На собственном дне рождения Чонину понравилось шампанское, плейлист и растерянный вид Чана, когда тот поймал на себе пристальный взгляд. Немного неловкое поздравление ему понравилось тоже, было очень мило, и родители смахивали слёзы. Ещё больше ему понравилось уже поздним вечером топать до дома пешком, тихо болтая с Чаном. — Я уже перерос тебя, — после задумчивой паузы обронил Чонин. Чан посмотрел на его макушку, пожал плечами и взъерошил чужие волосы, смеясь и срываясь вперёд в попытках избежать надвигающейся мести из серии «зуб за зуб, причёска за причёску». Через квартал месть свершилась, и оставшийся путь до дома они прошли квитами, приглаживая торчащие пряди. У дома остановились немного неловко, прощаться по-прежнему не хотелось. — Даже не верится, что ты взрослый, — качает головой Чан, — Хотя какой ты взрослый, просто совершеннолетний. — Точно. Я ведь теперь совершеннолетний. Чонин делает шаг вперёд, тянется ладонями к его лицу и поглаживает скулы большими пальцами, улыбаясь в ответ на растерянный бегающий взгляд. Когда он приближается, Чан зажмуривается, замирает, но через пару секунд ничего не происходит. Он чувствует на своих губах прохладный смешок и открывает глаза. — Спокойной ночи, Чани, — улыбается Чонин и легонько нажимает пальцем на нос, после чего исчезает за стенами своего дома. В девятнадцать Чонину нравится университетская библиотека, открывшийся поблизости спортзал и подкатывать. Он постит в Инстаграм фотки из качалки (первый лайк всегда от Чанбина), пишет Чану про красивые глаза, угощает кофе с рисунком сердечка на пене и спрашивает: — Ты случайно не учебник по астрономии? Чан с уже дёргающимся на нервной почве глазом тихо выдыхает: — Почему? — Потому что, смотря на тебя, я вижу вселенную. Чан пьёт кофе, грея о стаканчик замёрзшие пальцы, Чонин горд собой, а подкат уже четвёртый за полчаса. Чану остаётся только пожелать не поседеть раньше времени. Хотя он скорее рискует заболеть, потому что не имеет ни шарфа, ни капюшона, ни даже банальной шапки. Чонин разматывает свой большой пушистый шарф, что удаётся с трудом из-за сопротивления с той стороны. — Так а ну руки по швам! — командует Чонин, — Я сейчас в помещение зайду, а тебе ещё тащиться через пространство и время в свою студию. Он оборачивает шарф старательно, заботливо, сосредоченно, как будто вовсе не тянет время, поправляя каждый виток, чтобы выглядело хорошо. Чан смотрит вниз, и это так мило, что сердце замирает. Чонин улыбается, накрывает ладонями его красные от мороза уши и просто любуется, когда Чан поднимает на него вопросительный взгляд. — Не простудись, солнце. Не хочу, чтобы тебе было плохо. Чан вздыхает глубоко, как может, подходит вплотную, утыкается носом в пушистый воротник и тихо бубнит: — Я сдаюсь. Чонин хочет показать солнцу средний палец, потому что уверен, что улыбается сейчас в сто раз ярче. Чонину двадцать, и ему нравится целоваться, обниматься и заваливаться в чужую квартиру, заявляя «сегодня я живу здесь». То, что аргументов против не находится, нравится ему тоже. Нравится домашний вид Чана и то, что по дому он ходит без футболки — зато в тапочках. — Малыш, я так соскучился, — воркует он над ухом, прижимая Чана к себе как можно ближе. — Я старше тебя, — для приличия напоминает Чан, утыкаясь носом в плечо. — Ути какие мы взрослые, — смеётся Чонин, зарывается пальцами в мягкие кудри, Чан довольно мычит, — Солнце, как же я тебя люблю. Через минуту Чан отстраняется, заглядывет в глаза. — Хочешь чаю? Что делать будем? Чонин склоняет голову набок и драматично сводит брови. — Мы не виделись неделю. Мы не целовались и не обнимались целых семь дней. Я намерен наверстать упущенное. — За раз? — У нас целый день впереди. Чан легонько шлёпает его по плечу, смущаясь, улыбается счастливо. Ведь ему тоже нравится. И целоваться, и обниматься, и целый день. Чонин это обожает. Когда-то давно ему понравились умилительно пухлые губы, добрая улыбка, вкрадчивая речь и много чего ещё. И нравятся до сих пор.