то, о чём молчит приличное общество.

понедельник — день тяжёлый, окрашенный в скучные серые цвета; Москва ловит собственный разочарованный вздох, ставя точку в очередном докладе. ему кажется, что он устал слушать сам себя; кивает на какой-то вопрос невпопад, хмыкает на чьё-то внезапное предложение и — хлопает рукой по столу. в голове у столицы жужжат шестерёнки, замедляя ход — когда стрелка наручных часов достигает цифры двенадцать, Москва с облегчением объявляет перерыв. словно пружина подпрыгивает, кидая нетерпеливый взгляд направо — туда, где должно находиться его единственное спасение. откашливается, закрывая за собой дверь, и будто отключается. он чувствует чужое дыхание над своим ухом и тянет улыбку — ему будто резко становится плевать, что у них всего полчаса. но ему не плевать, когда его Петербург прижимается близко-близко, что чувствуется приторно-сладкое желание в каждой клеточке тела. тоже ведь скучал, — очевидно — тоже ведь хочет. тоже устал терпеть, а потому и подставляет шею под грубые поцелуи-укусы; тоже забывает выдыхать, целуя в ответ; сейчас ему хочется-хочется-хочется — всего.

— твоими пальцами можно коснуться звёзд.

а Саша и касается — обводит подушечками чужие ключицы, вздрагивая; горячая кожа жжётся, кусается жаром, пока разум старается запомнить этот момент. только чтобы потом доставать его из недр памяти и покрываться алыми пятнами румянца; только чтобы погибать без капли кислорода — огонь без воздуха существовать не может (так же, как Москва без Петербурга и Петербург без Москвы). всё почему-то кажется простым таким, как будто так было всегда: рваные выдохи, когда тела соприкасаются с электрическим треском; шуршащая улыбка, утопающая в миллиардах поцелуев; неозвученные просьбы быть ближе, дотрагиваться чаще и — любить быстрее. так и никак иначе, урывая минуты перерыва между совещаниями. Москва без особой осторожности, рывком хватает чужое запястье — алеющие отметины; касается кончиком языка подушечек пальцев и дёргано улыбается. у него самого табун мурашек по спине, и потому только он не позволяет Петербургу отстраниться — тот, пожалуй, без всяких преувеличений не против, оттого и загорается лишь сильнее. шепчет горячо — у самого уха! — глупость какую-то, а сам дрожит, позволяя страстному любовнику оставлять влажные поцелуи на тыльной стороне ладони. в этом есть что-то привычное, знакомое даже: привычка родом из благородного девятнадцатого века, разве что, теперь не шуршат белоснежные перчатки. теперь, разве что, нет шума залов и скрипящей на зубах вежливости; с грохотом давно рухнули все барьеры и никто уже не приказывает скрывать чувства. Саша ловит взгляд голубых глаз и смотрит неотрывно, пока спускается ниже — своеобразная традиция; приподнимает уголки губ в расслабленной улыбке, когда перебирает длинными пальцами ширинку чужих брюк. он не думает о том, что правильно, а что — нет, пока чувствует скопившееся внутри желание. он не задумывается, опаздывают ли они, когда слышит приглушённые вздохи Москвы; делает всё осторожно — в лучших традициях — и смакует на языке солоноватый вкус. а Миша, пожалуй, художник: импульсивным движением смахивает со стола горячий кофе (творческий беспорядок), оставляя чёрные брызги на паркете; жмурится до разноцветных искр в глазах, когда Саша рвано проводит рукой по стояку, размазывая смазку. ему горячо-горячо — и приятно ровно столько же; Москва захлёбывается в коротком смешке, чувствуя на бёдрах чужие ногти. глупая, но забавная привычка царапаться — глубокие метки служат важнейшим из напоминаний. то вверх, то вниз — Москва не успевает выныривать из потока чувств и набирать в легкие воздуха, когда Петербург заглатывает настолько глубоко, насколько может позволить его глотка. это акт проявления заботы в ярком коктейле из всплесков жгучей любви; каждое движение, каждый вздох — это кусочек самой прекрасной картины на свете. и снова глупая улыбка, снова пробирающий тело озноб; Москва позволяет себе не смотреть, как старается Питер, упираясь острыми коленями в холодный паркет. позволяет отключить голову — мысли — и впитать в себя чужие эмоции сквозь призму закрытых глаз. ему щекотно, когда Саша касается подушечками пальцев внутренней стороны бедра; ему хочется упасть, когда чужой язык резко проводит по всей длине. да, Петербург знает, как нужно — и пользуется этим, пожалуй, хитро и нагло, высекая максимум удовольствия [для обоих]. и он совсем не пытается отстраниться, когда Москва пачкает тонкие губы и лицо — он принимает, вслушиваясь в хриплый шёпот и различая в нём своё имя. — нас, наверное, заждались, — Михаил смеётся, очерчивая пальцами чужой подбородок, — но ты был великолепен. — у меня было достаточно времени для практики, — бросает Александр, пока приводит себя в порядок; он даже не смотрит в глаза напротив, зная, что может в них увидеть. эстетика величия двух столиц, меняющих время на любовь; Москва торопливо поправляет воротник рубашки и кое-как пытается уложить растрёпанные волосы — а взглядом всё стреляет в чужую спину. хочет коснуться, увидеть расслабленное и оттого прекрасное лицо ещё раз; отказывает себе в удовольствии, оставляя невесомый поцелуй в тёмную макушку. Питер вздрагивает и оборачивается — прячет улыбку за спокойствием, снова надевая привычную маску. и только Москва знает, что кроется там, внутри; только Москва может позволить себе переплести их пальцы в последний раз, целуя где-то у мочки уха. только Михаилу Московскому позволено украсть этот — нежный, чувственный и до безумия любимый — образ, пряча его в нагрудный карман дорогого пиджака. прятать, только чтобы потом вновь достать; Александр Романов, пожалуй, спорить готов за место в московских фантазиях.       — они всё ещё ждут.       — плевать, пока ты со мной.