В горящем лесу

Закрывай глаза и спи

Досчитай до десяти

Я узнала все черты

Этот "кто-то" точно ты

— Ловите его! Он здесь! Живее-живее! — проносится по лесу сквозь густые ветви враждебных деревьев, подхватывается ветром и уносится вверх, к темным холодным небесам. — Не расходитесь! Среди деревьев мигают яркие рыжие проблески от факелов, разъярённые служители церкви и неравнодушные деревенские вместе со своим старостой во главе, идут дружным строем, продираясь сквозь упрямый лес. Ветки цепляются за одежду, словно не хотят пропускать нежданных гостей дальше, ноги спотыкаются о корни деревьев, словно не хотят слушаться своих хозяев, ветер яростно колышет пламя — чужое, враждебное, словно хочет потушить. Всё здесь так и кричит о волшебстве, нечистотах и страхах, что творились в этих землях. Никто не хотел ступать сюда, пока чаша терпения не переполнилась, когда начал пропадать скот. — Не разбредаемся! — кричит вновь зычный властный голос старосты, что идет первым, яростно отцепляя от одежды веточки и иголки, и прокладывая дорогу свом ярким факелом. Рядом с ним, чуть позади идет светловолосый юноша. Брови его нахмурены в недовольстве, но глаза ярко блестят любопытством и жаждой хоть чего-нибудь. Он ведет за собой не менее любопытную и молодую собаку, что радостно машет хвостом, словно вышла на обычную прогулку и совсем не замечает — глупышка — нависшей над хозяином опасности. Облака сгущаются, луна скрывается в их темном нутре и неприветливый лес начинает казаться еще более опасным. Ветер колет кожу замогильным холодом, когда молодой парнишка отходит от народа и храбро шагает в приветливо раскрывшиеся объятия леса. Словно он единственный, кого лес рад видеть. Он нужен хозяину, а лес пускает только тех, кто ему нужен. Веточки мягко оглаживают покатые плечи, укрытые светлой тканью, корни словно прячутся под землю, не мешая его ногам беспрепятственно шагать прямо в пасть к опасности, ни о чем не подозревая. А Дима слышит красивое завораживающее пение совсем еще молодого голоса. Он идет к этому голосу, полный уверенности в том, что, если он не узнает владельца этого чудного голоса, случится что-то по-истине ужасающее. И он идет. Шаг за шагом. Слушая причудливую, словно волшебную песню.

Закрывай глаза и спи

Досчитай до десяти

Здесь сбываются мечты

Этим "кто-то" будешь ты

— Дима, — тягуче шепчут в уши, трогают руками по плечам, завораживающе заглядывают в глаза, целуют в шею и пьют его, словно он сосуд, в котором плескается самый сладкий, самый вкусный животворящий нектар. В глазах мутнеет, а ноги словно и вовсе обессиливают, подкашиваются и отказываются держать. Его осторожно кладут на влажную мягкую подстилку из мха и сознание легко ускользает от него, словно между ним и реальностью медленно закрывается дверь. — Спи, мой юный храбрый человек, — шепчут мягкие губы уже в приятную тишину леса. — Спасибо, что подарил мне сил. Я этого не забуду. И хозяин волшебного голоса скрывается в ласковых недрах леса. Он бежит, бежит, чтобы спасти свою территорию, свой родной дом, что подарил ему местный лес. В груди разливается тоска и боль. Он чувствует, что его лесу больно — его сжигают, топчут грязными тяжелыми ногами, хотят уничтожить и разрушить все, что ему принадлежит. Он кричит, воет и стонет вместе с каждой веточкой, с каждым листочком и травинкой, вторит крику природы, дрожащей в агонии от злых людских рук. Он злится, ненавидит, но при этом нежно любит каждого человека, что решился ступить на его территорию. Он согласился покорно служить им, охранять их покой и безопасность, когда их ноги ступили на эти земли. Он подписал с ними негласный договор: они не трогают его, а он их защищает, помогает умирающему скоту, дарит живительную силу почве и живым существам. А сейчас они пришли с самыми злыми намерениями, желая и не боясь разрушить их мирное сосуществование. Он пел колыбельную своему лесу, умолял и просил потерпеть еще немного, еще чуть-чуть. Скоро все закончится, скоро он прогонит их прочь и больше никогда не поверит ни единому человеческому слову. Больше никогда не пустит их сюда, никогда не позаботится ни об одном из них. Но и навредить этим людям он не сможет, вместе с природой они — дети родной земли, как посмеет он поднять хоть палец на них? — Остановитесь! — срывающимся голосом кричит он, приближаясь к толпе народа, но сквозь недовольный человеческий гул, яростный рёв пламени и крики боли природы, его никто не слышит. Он останавливается, боясь подойти ближе, чтобы злые грубые руки не смогли схватить его в плен. Оглядывается, чтобы понять, насколько сильно пострадала территория вокруг его маленького живого домика, которое сплела ему сама природа, и резко падает, врезаясь коленями в землю, закапывает кончики пальцев в почву, закрывает глаза и принимается шептать. Умоляет природу дать ему еще немножко сил, чтобы он смог защитить ее. Природная сила мягко обволакивает его тело, струясь сквозь пальцы вверх, к сердцу. Его омывает теплым любовным касанием, непонятным обычному человеку, природа благословляет его, любит его и точно так же готова защитить свое дитя. Она не прощает ошибки и те люди, что пришли сюда и возжелали уничтожить ее, не смогут уйти отсюда живыми, пока ее сын в сознании и способен противостоять их праведному гневу и огню. Пока она жива — жив и он. Навсегда. — Смотрите! Вот он! — яростно рычит один из местных мужиков и толпа одной яростной волной рушится на рыжего юношу, в котором видит главную для себя опасность. Его яростно пинают, раздирают рубашку на груди и тычут факелами в волосы, желая ему смерти. Они видят в нем опасность и, как и любое живое существо, предпочитают напасть первыми, чтобы навредить своему обидчику и не дать ему навредить себе. Но это их главная ошибка. Разьяренная мать-природа отталкивает их колючим ветром, оттаскивает корнями растений, закапывает ноги в землю. Пока она борется с врагом как истинная мать, он успевает вдоволь напиться ее силы и тяжело подняться на ноги, переполненные силой и решимостью биться до конца. Подпаленные волосы тухнут от рухнувшего на землю ледяного ливня, вода стекает по губам и плечам, клочки одежды мгновенно намокают, но он совершенно не замечает холода. Для него эта влага теплая, дарящая ласку и любовь. — Колдун! Ведьма! Ублюдок! Сдохни! — кричат ему со всех сторон, но он словно не слышит их, мягко разминает руки, словно танцует, ведет головою из стороны в сторону и ненормально улыбается, словно уже победил и все предрешено. Люди вновь кидаются на него, разорвав корни и ветви, освободившись, но он готов на этот раз. Он играючи уворачивается от ударов тяжелых кулаков, улыбается и бьет в ответ. Природа помогает ему, затапливает поле боя и ноги чужаков топит в размокшей земле. Он мягко качает головой, чтобы убрать мешающие длинные волосы с лица и скалится в лицо очередному близко подобравшемуся к нему человеку. Огонь, слушаясь взмаху его руки подпаляет человеку ресницы и тот предсказуемо отшатывается, до смерти перепугавшись непослушной стихии. Он поет мягким чарующим голосом, словно для него развернувшиеся действия — игра, а не битва на смерть. Он мычит от боли, но для людей его боль слышится песней. Он бы пел для них, но кусочки погибающей природы не дают ему вдоволь насладится происходящим. Его дом горит. Его лес горит. Глупым жестоким людям всегда было плевать на природу, которая даровала им жизнь и дом. Они всегда были глухи к ее мольбам и ласковым словам. Они не умели и не хотели научиться ее слышать и слушать. А ведь, стоило им услышать, стоило им стать внимательными к собственной родной матери, как она даровала бы им такую силу, что могла повергнуть их врагов по одному лишь желанию. Людей, способных продолжать бороться становится все меньше, силы постепенно покидают его тело, он не может сражаться вечно, не может вечно поддерживать свою беззаботную маску, когда рядышком умирает кусочек его леса. Боль сжигает воздух в груди, заставляет руки дрожать, а ноги слабеть под тяжестью своего веса. Он не всемогущий, он всего лишь дитя природы, точно такой же, как и все здесь присутствующие. В глазах мутнеет и он начинает медленнее реагировать на чужие нападки. Он мысленно умоляет людей уйти, оставить их в покое, ему так плохо, что он перестает осознавать реальность. Он все еще стоит на ногах, но больше не может сделать ни шагу, когда чувствует, как чужие грубые руки хватают его за шею, лишая последнего глотка кислорода. Он даже не может поднять руки, чтобы попытаться помешать человеку задушить его, он не может открыть глаза и лишь висит в чужой хватке безвольной куклой. Люди вокруг вновь зажигают потухшие от воды факела и принимаются жечь его дом. Он по-настоящему громко вопит. Боль природы выжигает вены, забирается под ребра и тянет-тянет из него оставшиеся силы, буквально высасывает всю душу, что есть. Она залечит свои раны, недолго ей скулить и метаться в агонии. Но если сейчас она не оставит ему ни крупицы силы, он не сможет выжить в чужих злых руках. Он мирится с этим, пока его несут в деревню. Стало быть, на главную площадь, чтобы прилюдно сжечь на потеху бестолковой публике, которая не поймет, что сжигает свою последнюю надежду на спокойное существование. Он должен выжить. Должен. Чтобы вновь стать щитом между людьми и еще более страшными существами, которым не давал пробраться в людскую деревню, пока был полон сил. Если он сгинет в праведном пламени жителей, на его территорию придут те, кому будет все равно и на природу и на живых существ. Они изничтожат все, до чего только смогут дотянуться их лапы, поселятся в самом центре и не успокоятся, пока на этой земле не останется ничего. — Глупцы! — в отчаянии кричит он, собирая последние крупицы силы, чтобы попробовать договориться. — Я нужен вам! Без меня вы сгинете в зубах монстров. Я ваша единственная надежда. — Наш народ справится без тебя, — весомо отвечает староста хриплым голосом, явно уставшим после криков и попыток организовать толпу. Именно он ведет рыжего колдуна, крепко держа за шею и стянув веревкой хрупкие запястья. — Зачем погубил скот?! — кричат из толпы. — У меня из-за тебя все куры пропали! А у меня коза! Чем мы питаться будем? — Это не я, — шепчет он, не надеясь быть услышанным и понятым. Раз уж такова его судьба и судьба этих людей, ему остается только принять ее. Больше он ничего не сможет сделать. Силы с каждой секундой все покидают и покидают его, скоро его жизненный сосуд совсем истончится. Он уже устал от завываний ветра и шелеста листьев, от болезненных стонов природы. Боль высушила его до дна. Он послушно идет на эшафот, свесив голову. Иного пути теперь он не видит. — Игорь, что нам сделать с ним? — вновь слышит он, из последних сил цепляясь за реальность, чтобы совсем не потеряться в себе от отчаяния. — Сожжем, — отвечает староста и грубо пихает его вперед, чтобы слабые ноги совсем перестали держать и он упал на землю посередине площади. — Зовите всех, кто захочет посмотреть. И костер посильнее разжигайте, — громко велит он и подходит к сжавшемуся рыжему юноше. — А теперь, ублюдок, рассказывай, что ты сделал с людским скотом? — Это не я, — безжизненым голосом отвечает он и оглядывает кусочек земли, представший перед глазами. Берет в пальцы камешек и сжимает в кулаке, пытаясь получить хоть жалкую крупицу силы, но природа остается глуха к его мольбам. Кажется, он потерял ее благословение, когда так легко проиграл врагу. — Кто? Где его искать? — требовательно спрашивает староста и унизительно шлепает его по щеке несколько раз, словно пытается понять, в себе ли человек перед ним. — Оборотни, — честно отвечает, хотя совершенно не видит смысла в честном ответе — ему в любом случае не поверят. Признавать собственную ошибку так же больно и унизительно, как и лежать сейчас на земле, избитым и оставленным даже той, что подарила дом и незнакомую ранее ласку. Ведь, как бы он сейчас не открещивался, обортни прорвались на эту землю именно из-за того, что он на некоторое время потерял бдительность и ослабил контроль. Прогнать их было делом очень сложным и именно поэтому он потерял слишком много сил, чтобы противостоять обычному люду. — Чего? Ты сумасшедший что ли? Какие оборотни? Он ничего не отвечает на это, лишь прижимает ноги поближе к себе и перестает сдерживать дрожь озябшего ослабевшего тела. Взгляд направлен в одну точку, пальцы дрожат, он обессилел настолько, что пошевелиться не может. Веки тяжелеют, смыкаются, но сознание не хочет любезно покинуть его, а мысли хаотично носятся в голове, болезненно отзываясь в душе. Он виноват. Он так виноват. Он не справился. Как вернуть все назад? — Давайте веревки, — приказывает староста и чьи-то руки совсем не бережно подхватывают его тело, насильно заставляя встать и пройти к толстому деревянному столбу. — Вяжем! — руки отпускают, но через мгновение его тощее тело обхватывает грубая веревка, больно врезающаяся в тонкую кожу. Служители церкви монотонно запевают какую-то молитву, словно обычные слова могли бы прогнать настоящую нечисть. Вскоре к его ногам подбрасывают сухие ветки и сено, стоя так далеко, словно боятся и действительно верят, что он всемогущий. Если бы сейчас у него был полный сосуд, возможно, он смог бы полностью погасить пламя, разгорающееся у него в ногах, но сейчас, когда сил не хватает даже глубоко вдохнуть, он не мог абсолютно ничего. Жители разномастным нестройным хором запевают молитву за служителями, а зычный голос старосты подпевает им, громче и дальше разнося мольбу по округе. Дети хохочут, словно не понимают, что на их глазах сейчас умрет живое существо, словно им плевать, что он такой же, что он может чувствовать, и плакать, и радоваться жизни. Они видят в нем лишь зло, что приносит беды в их дома. Умирать на потеху людям, грубо уничтожившим его дом, досадно, но выбора ему не предоставили. Пока они развлекаются, пятки уже начинает лизать горячее пламя, и он скулит, закусывая губу, чтобы не издать ни единого звука, пока может. Он не станет веселить их еще более, чем веселил до этого. Из глаз брызжут слезы, а пламя движется все дальше, все охотнее трещат ветки костра. По ногам вслед за пламенем расцветают кровавые волдыри, по венам расплывается адреналин и сил прибавляется, хотя он знает, что потом станет еще хуже. Его хватает только на то, чтобы заткнуть себе рот, практически склеив губы друг с другом. Они не дождутся его мольб о пощаде и криков, пока он не сойдет с ума от боли. Народ начинает оглядываться, задаваясь немым вопросом, долго ли это будет продолжаться и скоро ли он завоет. Он усмехается, глядя на каждого и ни на кого одновременно. В воздухе разливается запах паленой плоти, а волдыри лопаются, обласканные жгучим пламенем. Реальность скачет перед глазами, слезы уже беспрерывно льются по щекам, по подбородку к ключицам. Он теряет себя в пространстве, но сознание потерять никак не может. Хочется уйти за черту, в темноту, чтобы беспамятство мягко обняло его прохладным сумраком и он позабыл о всей той боли, что пережил за столь короткое время. А пламя все распространяется дальше и дальше, и вот оно уже лижет угловатые колени, оцарапанные в лесу о ветки и иголки, укрывавшие землю. Его магия ослабевает, а боль так давит на затылок, что он запрокидывает голову и распахивает рот в диком, почти зверином крике. Тело начинает трясти крупной дрожью и он скатывается чуть ниже, расшатав веревки. Пламя пробирается еще дальше. Люди слышат его агонию и оживают, начиная выкрикивать какую-то околосицу, осознать которую он уже не в силах. В ушах стоит гул, но даже, если бы нет, от боли он перестал соображать совсем. Он утомленно опускает голову на собственное плечо и плачет-плачет, рыдает и воет на одной ноте. Вдруг неподалеку раздается нечеловеческий вой, словно его хозяин разъярен настолько, что готов голыми руками разорвать обидчиков. В толпе волной проносится обеспокоенный шепот. Он приподнимает голову, чтобы затуманенным зрением оглядеться. Послышалось? Должно быть. Он кладет голову обратно и уже почти безразлично ощущает горячую ласку пламени на бедрах. Скоро все закончится. Скоро. Потерпи, пожалуйста. Осталось немного. Успокаивающе шепчет ветер, лаская мокрую от слез щеку. Слез больше нет, закончились. Теперь он может лишь утомленно ждать своей кончины, не осознавая ничего. Вой приближается, вскоре люди слышат яростный топот множества мощных лап крупных животных. Целая стая огромных страшных волков врывается на площадь. Она безжалостной сплоченной волной накидывается на перепуганную толпу людей и с яростным рычанием и воем раздирает каждого, кто попадается под когти и клыки. Несколько отделившихся от толпы волков болезненно перекидываются в людей и без разрешения врываются в чужие дома, совершенно не обращая внимания, есть ли там кто-то. Им нужна вода. Много. Площадь наполняется людскими криками и стонами, а земля окропляется кровью. Волки безжалостны к тем, кто достаточно глуп, чтобы посягать на то, что принадлежит им. Они не слушают оправданий и не идут на уступки, им не нужно ничего, кроме жизни этого глупца. Даже, если это народ целой деревни. Пламя тухнет под мощным потоком воды, веревки бережно стягивают с ослабшего маленького тела, а потом подхватывают его и куда-то несут. Ему неважно куда, главное, что больше не больно. Он осознает, что все наконец-то закончилось, и только тогда блаженная темнота окутывает сознание.

***

Проснуться получается с трудом. Всю ночь и все утро он просыпается лишь на мгновение, выхватывает у реальности болезненные ощущения и мысли о том, как же хочется, чтобы боль наконец прекратилась, а потом вновь проваливается в сон. Раз за разом. Пока не просыпается однажды и обнаруживает себя в чужой кровати. Теплой и мягкой, пахнущей так вкусно, что это даже отвлекает от боли. Источник вкусного запаха сидит совсем неподалеку, сложившись в три погибели в маленьком коричневом креслице, и крепко спит. При более подробном рассмотрении, он узнает в нем оборотня, и ужасается, порываясь тут же вскочить и сбежать, но ноги в ответ на малейшую попытку их пошевелить, отзываются такой дикой болью, что он вскрикивает сорванным воспаленным горлом, а потом утыкается в колени и беззвучно плачет. Нервы просто не выдерживают всех тех волнений, что он вынужден переживать, и он сдается, укладываясь обратно на сбитую простынь. Будь, что будет. У него просто нет сил больше сопротивляться. Он лежит так, дрожа всем телом, подогнув под себя одеяло, словно оно способно защитить его от когтей оборотня, и бездумно смотрит в чужое расслабленное лицо. От оборотня умиротворяще пахнет и душа волей-неволей откликается на эту спокойную атмосферу, на мгновение даже получается поверить, что он уйдет отсюда живым и невридимым. Но вся его вера в это, ничем не подкрепляемая, быстро рушится обо все, что он вообще знает об оборотнях. Что слышал еще маленьким, о чем потом узнал на собственной шкуре. — Здравствуй, — раздается из кресла спокойный хриплый голос. Оборотень сонно потягивается, демонстрируя мощное тело во всей красе, чтобы, видимо, жертва сразу осознала расстановку сил и потеряла всякую волю к бегству. Он не может вымолвить ни слова, а потому лишь кивает, когда ловит чужой взгляд на себе. — Твои ноги очень пострадали от огня. Лучше бы тебе пока лежать и даже не двигаться. Подождешь пару минут, я отойду и принесу тебе отваров? Он вновь кивает, а когда оборотень скрывается за массивной дубовой дверью, облегченно выдыхает, откидываясь на большую мягкую подушку спиной. Ноги тут же режет болью от малейшего движения, и он вновь закусывает губу, открывая подзажившие ранки. Кровь теплой струйкой бежит по подбородку, но он ее не замечает, полностью уйдя в свои мысли. Все, что он знал об оборотнях, совсем не вяжется с поведением данной особи. Он лично знаком с их агрессивной непримиримой натурой: они не признают над собой авторитетов, кроме своего вожака, не идут на переговоры, всегда атакуют большими группами, не оставляя жертвам ни шанса. А еще одна стая, с которой он успел познакомиться, уже давно претендует на его земли. И, кажется, своего они в итоге добились. Как и всегда, видимо. Он смутно помнит, что происходило на площади, пусть даже оставался в сознании, насколько это вообще было возможно. Но точно помнит, что что-то пошло не по людскому плану, а еще болезненные крики. И точно не свои. Дверь бесшумно открывается и в комнату заходит все тот же оборотень. Он проходит к кровати и расставляет на полу перед ней несколько чашек с сомнительной жижей. — Давай. Тебе нужно это выпить, — тихо говорит оборотень и подносит к губам одну из чашек. Он медленно мотает головой, боясь, что она разболится, если он будет отнекиваться более бурно. Оборотень либо наивен, либо непроходимо туп, раз считает, что смыслящий в травах человек станет пить незнакомый отвар из чужих рук. — Не упрямься, это для твоего же блага, — и вновь получает отрицательный кивок головой. — Послушай. Я спас тебя, твой лес, убил твоих обидчиков. Правда думаешь, что пройдя через все это, я вдруг решу просто отравить тебя? — Похоже на какой-то брачный подарок, — охрипшим голосом шутит он и пугается, когда оборотень остается предельно серьезен, только в его глазах бурлит какая-то странная эмоция, словно он угадал и его поступки действительно являются элементом ухаживания. В груди селится целый букет разнообразных эмоций и он торопится поскорее выпить все необходимые отвары, чтобы замять тему разговора, которую внезапно поднял, даже не подозревая. Он шумно пьет, только сейчас понимая, насколько его замучила жажда и чувствует на языке горечь целебных трав. Не соврал волк. От этого становится как-то тепло на душе. Оборотни открылись ему теперь с совершенно другой стороны. После того, как содержимое всех чашек оказалось выпито, тело вдруг налилось сонливым теплом и он, ни о чем не думая, тут же поддался этой приятной тяжести и поудобнее улегся, носом зарываясь в подушку. Спалось так замечательно, что просыпаться не хотелось вовсе. Голова была приятно легка и пуста. Ему снилось что-то солнечное, зеленое и радостное, словно он снова оказался за плотными стенами своего лесного дома, купался в лучах солнца и игрался с лесными жителями, попивая теплый сладкий чай из собственноручно собранных трав. Душу окунули в знакомую ласку и тепло, словно все его силы вернулись в тело и теперь у него вновь появился смысл жить и силы радоваться этой жизни. Он сонно умиротворенно замычал, поворачивая и наклоняя голову к левому плечу, и сладко потянулся, выгибаясь в спине. Уютное неведение мгновенно разбилось о серую жестокую реальность, потому что ноги тут же отозвались жгучей болью и он замычал, но уже измученно и болезненно. — Ааа, — вырвалось из горла на одной ноте и он поскорее уткнулся в подушку, чтобы не привлечь к себе внимания. Следовало вновь оценить обстановку и понять, где его спаситель. С трудом заставив себя подтянуться на слабых руках, он сел, приподняв подушку, и оглядел пустую комнату. Самая обычная, человеческая комната. Миленький вязаный палас в полосочку на полу, деревянный комод, массивный будильник на нем, а в углу аккуратненькая полочка с иконами и белой вязаной салфеточкой. Горло сдавило от отвращения. Никакого высшего хранителя, а уж тем более святых, на свете не было. Были лишь различные дети матери-природы: люди, оборотни, колдуны и ведьмы, и прочий народ. Когда-то ему тоже хотелось верить в то, что существует кто-то, кто сможет помочь, когда никто больше помочь не в состоянии, но жизнь оказалась жестока. — Проснулся? — заходя в комнату, вежливо поинтересовался оборотень и глянул в тот же угол, куда был направлен взгляд его гостя. — Извини, надо было убрать их отсюда. Я займусь этим позже, потерпишь? Он благосклонно взмахнул кистью руки, словно ему было безразлично, и посильнее вдавился в подушку, чувствуя себя с этим оборотнем неловко. Как некстати, в голову пришел их вчерашний разговор и его неудачная шутка про брачный подарок. — Сегодня я снова с отварами, — едва заметно улыбнувшись, оборотень протянул ему чашку и он без лишних разговоров обнял ее ладонями, чувствуя разливающееся по коже тепло. Пока он пил, жадно глотая, оборотень вдруг начал рассказывать: — Ты спал тут неделю. То просыпался, то засыпал, у тебя была лихорадка и температура несколько дней не хотела сбиваться. Ты бредил, все шептал слова извинений и о том, как тебе стыдно, что ты подвел кого-то. Каждый час тебя проверял мой лучший лекарь. — А люди? Что с людьми? — обеспокоенно прошептал он, мало заботясь о своем прошедшем состоянии. — Они едва не погубили тебя, не все ли равно на их судьбу? — серьезно поинтересовался оборотень, заглядывая в чужие колдовские глаза. Он поглядел в ответ и замотал головой. Это были его люди, с которыми он долгое время жил бок о бок и кого он обещал защищать. Оборотень вздохнул, признавая его волнение. — Почти все погибли. Тем, что выжили, был предложен выбор: либо они мирно уходят с этих земель, либо обращаются. — И... И сколько? — на большее дрогнувшего голоса не хватило и он залпом выпил остатки отвара. — Двое обратилось, остальные ушли. Трое детей и пятеро взрослых. Оставшиеся были священник и портной. Мы пока не придумали, кем они будут у нас, посмотрим по их возможностям. — Т-так мало, — с ужасом прошептал он, прикладывая теплую чашку к, словно опустевшей, груди. Тело вновь потяжелело и он резко, словно свалился, потерял сознание, засыпая. Чужие руки отняли чашку из ослабевших бледных пальцев, поставили ее на пол и поудобнее уложили хрупкое тельце на кровати. Просыпаясь, он устало подумал о том, как надоело ему столько спать. Кажется, за всю прошедшую жизнь ему не доводилось столько спать никогда. Стоило только ему поудобнее сесть, как в руки тут же сунули кружку, а чужая теплая-теплая ладонь, пахнущая так волшебно приятно, погладила по голове и заправила рыжую прядь за ухо. — Что ты мне спаиваешь? — еще не до конца продравшись сквозь сонную ленивую негу, поинтересовался он. — Лечебные отвары, — ласково ответили ему, продолжая поглаживать по голове, словно оборотень чувствовал, что он ничего еще не понимает со сна. — Против боли, против ожогов, для восстановления жизненных сил в сосуде и снотворное. — А можно без снотворного? — чуть не срываясь на слабые слезы попросил он, с трудом открывая глаза, чтобы взглянуть в чашку и попытаться понять, не снотворное ли в ней. Сознание продолжало быть мутным и тяжелым, так что узнать, что за отвар у него в руках было делом невыполнимым. — Пока что нельзя, родной. Если не давать тебе снотворное, твои ноги не смогут нормально восстановится, а ты будешь страдать от невыносимой боли. Давай, будь послушным мальчиком, пей, — с теплой хрипотцой попросил оборотень, и для его затуманенного рассудка эта фраза звучала, словно мёд для ушей. А как же он любил мёд. Он послушно выпил чашку, принялся за следующую, а чужая тяжелая рука, ощущаемая приятным согревающим весом, продолжала мягко поглаживать его по голове, перебираясь на плечи и спину. — Вот так. Умница. Осталось еще немного и ты сможешь лечь, — подбадривающе лился ему голос в уши, словно сладкая липкая патока. Он допил последную чашку, из последних сил вытер губы рукавом кофты и блаженно растекся по прохладной кровати, мягко проваливаясь в долгожданный сон. Прежде чем выйти, оборотень поцеловал его в лоб горячими губами и завершающим движением огладил грудь, выпрямляясь. В следующий раз он проснулся от того, что его весьма настойчиво звали и с нажимом поглаживали по предплечью. — Вставай, — мягко, словно разговаривая с любимым ребенком, позвали его сквозь мутный нехороший сон. Он потянулся на этот голос всем телом, желая вырваться из оков неприятного сна и медленно проснулся, осознавая, что привстал на локтях и обнимает чужое сильное тело рукой за шею. — Вот и молодец. Давай, приходи в себя, сейчас ужинать будем, — все так же ласково похвалил его оборотень и мягко отстранился, поудобнее поправляя его подушку. — Ты проспал весь день, так что смею предположить, должен был уже неплохо восстановиться. Как ты себя чувствуешь? Он прикрыл глаза, сжал-разжал кулаки, прислушиваясь к ощущению собственного тела. Повел плечами, попытался пошевелить ногами и с изумлением обнаружил, что они уже почти не болят. Он в неверии откинул одеяло, которое все это время так сильно желал — сколь сильно и боялся — отодвинуть, чтобы изучить состояние ног. Но ни волдырей, ни явных ожогов не было, словно это не он всего неделю назад заживо горел на костре, лишь маленькие белые пятнышки после ожогов, которые должны будут скоро тоже исчезнуть. Он радостно вскинул взгляд на оборотня, сдерживая порыв вскочить и обнять его покрепче, и только спрятал лицо в руках и тихо-тихо проскулил от радости, переполняющей его до краев. Он жив, он дома, он обязательно поможет своему лесу быстро и безболезненно восстановится. Они восстановят его дом и совсем скоро он вновь заживет привычной жизнью. — Я чувствую себя живым, — преисполненным тихого счастья голосом проговорил он и все-таки глянул на оборотня так благодарно, как только мог. — Я рад. А теперь время еды. Ты давно не ел, так что кушай аккуратно, подольше пережевывай. Хотя здесь и пережевывать-то особенно нечего, — и он, накрыв его ноги одеялом, поставил к нему на колени еще дымящуюся тарелку с кашей и маленькими кусочками лесных ягод. — Сам готовил, — чуть горделиво улыбнулся оборотень и отошел к комоду, чтобы не смущать своего дорогого гостя. — Как тебя зовут? — спросил он, и зачерпнул в ложку немного каши, собрав побольше кусочков ягод. — Олег Волков, — наконец представился спаситель и повернулся к нему, глядя ровно в глаза. — А я Сережа. Сережа Разумовский. Но моя фамилия уже давно перестала иметь какое-либо значение. Сейчас я лишь Сережа. Лесной колдун, хозяин и охранник этих территорий. Знаешь, пою песни, бегаю по лесу и живу в гармонии с природой. Охраняю местных жителей от нападений чужаков... Охранял, — он осекся, потупился в тарелку и горестно вздохнул. Воспоминания о судьбе жителей его деревни нахлынули на него столь резко, что он не успел приготовиться, словно услышал эту информацию впервые. Хорошо, что вновь не потерял сознание. — А... А кто ты? Ну, в смысле, повар, лекарь? Я не знаю, охотник? — А на кого, по-твоему, похож? — заинтересованно спросил Олег, складывая руки на груди, обтянутой плотной тканью необычной рубахи. Он ни разу не видел такой одежды у своих жителей. — На охотника, наверное, — вздохнув полной грудью, решил Сережа и неохотно зачерпнул еще каши. Ягод в ней уже почти не осталось. — Ты почти прав. Я вожак стаи, — не отказав себе в удовольствии, гордо ухмыльнулся Олег, выпрямляясь, словно красовался. Только вот Сережа не оказался впечатленным. Он понятливо хмыкнул, словно эта информация для него ничего не значила и вовсе не была интересной. Он не знал о том, как сложно пробиться сквозь закостенелые умы стаи, как трудно проложить себе путь к званию вожака, что этот титул приходится буквально выгрызать себе сквозь глотки всех недовольных. Он доел последнюю ложку ягод и отложил тарелку с остатками каши, надув щеки. — А можно просто ягод? Я больше к ягодам привык, — складывая руки на коленках, жалостливо попросил он, глядя из-под яркой рыжей челки. — Не кокетничай, ешь, — фыркнул Олег и вышел за дверь, чтобы не вызывать у него соблазна добиться любимых ягод жалостливыми взглядами и надутыми щеками. Вздохнув, Сережа оценил свое состояние и силу голода, и все же доел свою кашу. Выздоравливать нужно поскорее, потому что тогда можно будет скорее вернуться в свой родной лес, к знакомому птичьему пению, жужжанию пчел и журчанию ручейков. Туда, где сама обстановка дарит сил и радости, где он каждый день наслаждается жизнью. Оглядев скудную обстановку несколько раз подряд и повздыхав, он принимает решение попытаться встать пройтись, чтобы размяться. Ноги все еще болят и слушаются его неохотно, но он прикладывает много усилий, чтобы спустить на ледяной пол сначала одну ногу, а за ней и вторую. Пошевелив пальцами и вытянув ноги пару раз, щекотно касаясь пятками паласа, он приподнимается на руках и старается перенести вес тела на ноги, но они тут же обессиленно дрожат, и он вынужденно садится обратно. — Так. Ладно, — шепчет сам себе и прижимает коленки поближе, чтобы потом вновь выпрямить ноги, и так снова и снова, пока не почувствует в ногах хотя бы крупицы силы. Теперь, после своеобразной зарядки, ноги, попривыкшие к нагрузке, держат его гораздо охотнее. Хотя, конечно, бегать он сейчас совершенно не в состоянии. Он делает шаг от кровати, двигает тарелку ногой, проверяя баланс, и медленно прохаживается по комнате сквозь ноющую боль в мышцах. Быстро зажившие ожоги обжигают кожу фантомной болью, но это уже совсем не та боль, что была в ту ночь, и терпеть ее гораздо легче. Голова легко кружится и хочется поскорее сесть, но он наматывает пару кругов по маленькой комнатушке из чистого упрямства. — Вижу, уже ходишь, — усмехается вернувшийся Олег, открывая дверь и видя Сережу, застывшего посреди комнаты. Он только пожимает плечами, это ведь не было вопросом, значит, и отвечать на это не нужно. Куда больше его интересуют собственные ноги и то, что он наконец-то сможет уйти. На своей территории вылечиться получится гораздо быстрее и легче. Если бы его сразу отнесли к родному дому, пусть и обгоревшему, через пару дней он снова смог бы бегать и никакой температуры не было бы. — Я принес новую порцию отваров. Как ты и просил, без снотворного, — усмехается и ставит уменьшившееся количество чашек на комод. — Спасибо, Олег Волков. За все спасибо. За то, что спас, за то, что вылечил. Но мне пора. Теперь, когда я могу самостоятельно ходить, мне нет необходимости оставаться здесь. Лицо Олега словно темнеет без привычной улыбки, темные густые брови хмурятся, сразу делая взгляд ясных серых глаз неприветливым, словно тучи, грозящиеся вот-вот опустить на твою голову целый поток воды, обязательно смоющий тебя в глубокий овраг. Он прикрывает дверь, подходя к Сереже и цепко захватывает его взгляд так, что теперь он не в силах отвести его от чужих глаз. Словно наваждение. Он даже перестает моргать и выглядит весьма угрожающе. — По всем законам оборотней после таких щедрых жестов со стороны ухаживающего волка следует провести брачный обряд. Куда ты пойдешь? — мрачно говорит он, слегка наклоняясь над Сережей, словно по привычке желая задавить авторитетом. Собраться под такой давящей аурой оказывается очень трудно, особенно, когда совсем недавно ты был выжат полностью и вот-вот восстановился. Но ему категорически не нравится то, что сейчас происходит, и он отходит на пару шагов на одной лишь силе своего непринятия. К счастью, Олег остается на своем месте, словно одумался и решил, что давить на своего жениха подобным образом не лучшая идея. — Я все же хочу тебе напомнить, что я не оборотень и ваши законы на меня не распространяются. Надо мной нет хозяев, потому что я сам здесь хозяин. И я имею право уйти тогда, когда мне захочется и туда, куда мне захочется, и ни перед кем не отчитываться, — почти на одном дыхании выпаливает он, боясь растерять остатки сил и решимости, и тут же выходит из комнаты, чтобы не предоставлять Олегу подходящего случая додавить на него. Он порывисто выскакивает на улицу и останавливается, не в силах отказать себе в удовольствии наконец-то вдохнуть свежего воздуха полной грудью. Благо, Олег не следует за ним, кажется, осознав свою ошибку. Но он больше не думает об этом. Это лишь маленький эпизод его жизни, хоть он и благодарен Олегу за спасение. А сейчас начинается другой эпизод, наполненный не менее яркими и счастливыми моментами, как и предыдущие.

***

Он оглядывает свои ноги, счастливо прижмуриваясь на ласковом солнышке. Ни одного лишнего белого пятнышка, ни одного шрамика, лишь яркие радостные веснушки. Он лежит, пригревшись на теплых камнях рядом с маленькой-маленькой речушкой, а ноги его лижет мягкое прохладное течение. Маленькие птички скачут совсем рядом, не чувствуя себя в опасности рядом с ним, а он принес им свежих ягод, и они клюют их, тоже греясь в лучах солнца. Природа прощает его, а он прощает ее, и они снова в гармонии друг с другом. Он, наученный теперь горьким опытом, постарается больше не допускать таких ошибок, и она это понимает. И прощает ему, ведь он единственный, кто слышит ее в этих округах, а ей тоже бывает одиноко. Как он и предсказывал, оборотни заявились на его территорию и посягнули на жителей деревни. Да, они спасали его, но разве честно было разменивать одну живую душу на сотню других таких же? Несмотря ни на что, он остается им благодарен, но сердце его все равно болезненно стонет от боли за погибших людей. Оборотни забрали жизни, пришли в эти земли, будучи незваными гостями, но хотя бы не лезли в его лес. Он бы обязательно узнал, если бы хоть одна живая душа ступила на границу его леса. Он лежит в воде, зарывается пальцами в песок и чувствует текущую по венам сквозь его тело природную силу. Он успел соскучиться по этому ощущению. Оно ни на что не похоже. Словно прохладная, но вместе с тем теплая, энергия проходит через каждую твою клеточку, вызывая улыбку на лице. Это приятно так, что жмурятся веки В ладонь ему тычется маленькая рыбешка, игриво прикусывая кожу, и тут же уплывает, словно хочет поиграть с ним в догонялки. Он ласково улыбается ей и лениво шевелит рукой, ладонью посылая по воде спокойные волны, тут же уносимые течением. На берегу его поджидает любопытная белочка, изредка подергивающая пушистым хвостом, она держит в своих лапках небольшой гостинец в виде орешка и терпеливо ждет, пока он выйдет из воды. Природа приходит к нему в совершенно разных обличиях. Он аккуратно поднимается, чтобы не подскользнуться на мокрых камнях, облепленных тиной, и выжимает волосы, шагая к тёплому сухому берегу. К белочке и маленьким птичкам. Когда чувствует слабую тревогу. Она уютно устраивается под ребрами. Волнение природы. Значит, кто-то слишком близко подошел к лесу. Сейчас по его венам струится сила, такая, что поможет ему прогнать и всю стаю оборотней, если это именно они решили напасть. Он проходит мимо белки, оглаживает ее макушку двумя пальцами и неспешно одевается, зная, что у него еще достаточно времени для того, чтобы разведать обстановку и если что, напасть с эффектом неожиданности. Кто бы это ни был, в его владениях он не мог пользоваться всей мощью своей силы, в отличие от него. Если, конечно, это не были простые люди. Белочка взволнованно трясет хвостом, прыгает ему на плечо по ноге, и тянет орешек прямо в лицо. Он мягко смеется, забирает орех из ее лапок и тут же сгрызает, выражая так ей свою благодарность. Белочка спрыгивает на землю, машет ему хвостом на прощание и юрко скрывается в высокой траве, чтобы потом с легкостью запрыгнуть повыше на дерево. Птички, в свою очередь уже доклевавшие свое угощение, провожают его стройным пением, и он исчезает с пляжа, чтобы мгновенно оказаться в совершенно другом месте. На границе между лесом и владениями — теперь уже — оборотней. Он стоит, облокачиваясь на могучий ствол сосны, и терпеливо ждет, пока его незваный гость осмелится шагнуть на его территорию. Природа успокаивается и животные успокаиваются вместе с ней. Но волнение под ребрами все равно плещется так, словно гость действительно очень могущественный. И они оба это знают. Лично он знает лишь одного достаточно сильного противника в этом месте и это знание ни чуть не помогает ему успокоиться. Вожак оборотней спас ему жизнь из корыстных целей, теперь, когда он отказал ему, оборотень мог и забрать спасенную жизнь обратно. Он вздыхает и роняет голову назад, несильно ударясь о жесткую кору дерева. Он немного устал ждать, с каждой пройденной секундой напряжение в мышцах растет, а накопленная для драки сила требует выхода. Держать все это в узде достаточно сложно. А оборотень так и стоит, не решаясь ни уйти, ни ступить в чужие владения. Ему хочется оставить все это и удалиться к себе в дом, когда природа начинает еще более взволнованно метаться. Это значит, что вожак оборотней все же удостоил их своим присутствием. Он азартно сжимает пальцы в кулаки и выпрямляется, чтобы столкнуться с опасностью нос к носу, будучи в устойчивой для внезапного нападения стойке. Над кронами деревьев взволнованно каркают вороны. Он не понимает их, но чувствует, что надвигаются важные события. Вскоре из-за расступающихся перед ним веток выходит вожак. Истинно гордой походкой он уверенно ступает по земле, даже не глядя под ноги, уверенный в своем теле, знающий, что оно никогда не подведет. Он останавливается в двух метрах от него и застывает каменным изваянием, словно проглотил палку. Сережа стоит в упругой стойке, готовый в ту же секунду отскочить, если незваный гость хоть подумает занести над его горлом когти. Он знает, что с оборотнями всегда нужно быть на чеку, особенно, когда они столь уверены в себе, что приходят к врагу в одиночку. Волки никогда не бывают беспочвенно уверенными в собственных силах. Скорее всего, на клыках и когтях этого оборотня столько крови, столько сильных жизней, что не сосчитать. — Так и будем молчать? — вдруг спрашивает Олег, а Сережа слушает мягкие тягучие нотки в его голосе, уже позабыв, каким он бывает. Все приятные воспоминания о нем стерты их последним разговором, стальным властным голосом и пасмурным небом в серых неприветливых глазах. — Это ты сюда зачем-то пришел. Так что говори, я слушаю, — смело выпаливает он с улыбкой и на всякий случай пытается незаметно отойти на шаг в сторону, увеличивая расстояние между неизвестно как настроенным оборотнем и собой. Олег внезапно словно сдувается, весь его показной уверенный настрой резко спадает, как сдернули, он все еще держится прямо и смотрит точно ему в глаза, но плечи его заметно расслабляются, а губы растягиваются в слабой извиняющейся улыбке. — Сереж, я пришел извиниться за свое слишком резкое поведение. Я сейчас не оправдываюсь, но хочу, чтоб ты понял. Среди оборотней невозможно вырасти понимающим и чутким любовником, мы привыкли доказывать свое право на что-то и мнение того, кто нас интересует почти никогда не учитывается. Достаточно взглянуть на наши законы и неписаные правила. Я возжелал быть вожаком именно поэтому. Потому что такая политика меня не устраивает. Но иногда, например, когда я очень зол или удивлен, или расстроен, в общем, когда эмоции берут верх, я могу вернуться к истокам своего воспитания и вновь вести себя так, словно мне по умолчанию принадлежит весь мир, только потому, что я вожак стаи. Сережа взмахнул кистью руки в воздухе, прерывая чужой монолог. Все эти разборки внутри волчьей стаи никак его не касались и интересовали мало. Сейчас больше всего ему было интересно, ради чего же все-таки он прервал свое общение с природой. — Постой. Зачем ты сейчас говоришь это все мне, раз понимаешь, что тебе не принадлежит ничего, что выходит за рамки твоей стаи? — Ты мне нравишься. Еще с тех пор, как я на себе прочувствовал твою силу. Мы отступили, но я еще думал о том, чтобы вернуться и все-таки попытаться добиться тебя. А когда вернулись, узнали, что тебя схватили и приговорили к сожжению. Нам рассказал деревенский парнишка, как раз тот самый портной, которого мы обратили. — Дима, — сделав выводы, прошептал он, закусывая кончик большого пальца. Он не хотел, чтобы Олег это слышал, но с его слухом этого было не избежать. Дима. Тот самый парнишка, чью силу он выпил почти наполовину, чтобы хватило добежать до дома. Получается, он тоже помог спасти ему жизнь. Надо одарить его чем-нибудь, возможно, направить в благодарность несколько умений от самой матери-природы. Ему это точно пригодится в недружелюбной волчьей стае. — Олег, извини, но я не заинтересован в каких-либо отношениях с людьми. Мне хорошо одному и ничего менять я не собираюсь. Лицо Олега заметно поникло на пару кратких мгновений, но потом он взял себя в руки и привычно нахмурился. Поправил ворот рубахи, словно он сковывал шею и мешал дышать, а потом кивнул, хотя явно был не согласен с его ответом. — Хорошо. Но позволишь ли ты мне иногда приходить к тебе в гости, чтобы поговорить друг с другом? — Позволю, — благосклонно кивнул он, расслабляя напряженные мышцы, готовые к внезапной драке. — Только, если твое "иногда" действительно таковым и будет. *** Олег, как и обещал, появлялся у него в гостях нечасто, но всегда, словно чувствовал, именно тогда, когда он уже заканчивал все свои дела и успевал вдоволь отдохнуть. Они мало разговаривали, перекидывались лишь парой слов о повседневных буднях, а потом Олег еще некоторое время гулял по его лесу в одиночестве, общаясь с природой и зверьем. Он не мешал, поэтому Сережа не торопился прогонять его или препятствовать его приходу. Он подозревал, что Олег просто мягко приручает его к себе, хочет, чтобы он привык к его визитам и без них чувствовал себя уже не так хорошо, как раньше, но, в сущности, был вовсе не против, если у него это получится. Здравое зерно его разума говорило о том, что хоть один живой человек рядом может сделать его жизнь еще счастливее, пусть это и настойчивый, иногда невмеру властный, оборотень, привыкший добиваться своего, даже если обьект его внимания категорически против. Живое существо может скрасить его будни и пока это так, он не против попробовать дружить. Природа тоже не возражала против чужого вторжения, играла в черных волосах ветром, подсылала белочек с угощениями и птиц, пока они сидели на старом упавшем дереве и уютно молчали, каждый думая о своем, или тихо переговаривались, рассказывая о том, чем занимались в течение дня. Для него наступило время, когда можно остановится и замереть во времени вместе с другим человком. В прошлой жизни он постоянно куда-то бежал, светился счастьем, старался переделать множество дел за раз, настолько углублялся в работу, что даже забывал поесть или сходить к старому колодцу ближе к деревне, куда ходил брать чистую вкусную воду. Обычно он приносил себе пару ведерок и оставлял в доме, наполнял жестяную миску водой и оставлял для птиц во дворе вместе с небольшим угощением, а сам садился рядом и пел, глядя, как угасает солнце, клонясь к земле. Теперь он словно остановился и пошел шагом, все еще успевая переделать все важные дела и каждый день ходить к колодцу, в редких случаях сидя вместе с Олегом на привычном уже дереве. Сейчас он пришел своей дорогой к их месту, рассуждая, с какого момента это место стало их, и уселся прямо на землю рядом с деревом, открывая ладошку, в которую собрал парочку разных ягод, чтобы съесть их тут. К нему тут же подлетело пару птичек — все жители леса прекрасно знали его и любили, доверяя ему как себе — чтобы угоститься ягодками. Он положил несколько перед собой, а остальные одну за одной покидал в рот, раскусывая и наслаждаясь растекающейся по языку сладкой кислинкой. Раньше он не мог позволить себе дневной отдых, даже не представлял, как мог бы сесть посреди дня и ничего не делать некоторое время. А сейчас ему хорошо. Он правда утомился, работая все утро для блага всего леса. Теперь он не забывает заботиться о себе. Птички склевали ягоды, но остались у его ног, забавно прыгая и играясь друг с другом. Еще совсем юные, недавно научившиеся летать. Один, уж больно любопытный, в пару прыжков преодолел расстояние между собой и человеком и шустро запрыгнул ему на коленку, глядя оттуда большими заинтересованными глазами. — Ну привет, дружок, — ласково говорит ему Сережа и гладит птенца пальцем по макушке. Совсем крохотный. Такого страшно даже тронуть, чтобы не сломать ненароком. Птенец что-то щебечет и ласково кусает его за палец, а потом отлетает к сородичам и играет уже с ними. Он сидит, наслаждаясь их нехитрой компанией и мирно улыбается. С тех пор, как оборотни заняли эти земли, у Сережи внутри поселилась тревога, которую он никак не мог прогнать даже с тех пор, как начал проводить так много времени с Олегом. Он не знал, сколь долго будет длиться их мирное невмешательство в дела друг друга, когда вся стая ополчится против него, желая захватить и лес, богатый и животными, и грибами, и ягодами. Всем местным жителям приходилось идти в противоположную от его леса сторону, чтобы прийти к неподвластной никому территории. Но чтобы добраться до даров природы, что хранит тот лес, нужно пройти не один километр и продраться сквозь неприветливые колючие кусты и еловые ветви. Он не был жадным, но он знал, что жадными были люди. Предложи он им дары своего леса, они бы не постеснялись взять все и сразу, не оставив ни ягодки лесным жителям. А сами они о разрешении собирать пищу в его лесу ни разу не просили. Оборотни же ни страхом перед ним, ни уважением, не прониклись, особенно после того, как он сдался перед напором жалких людей, потому ничто не мешало им попытаться заявить права и на эту территорию. И, скорее всего, он даже вынужден был бы отступить. Теперь, когда у него не осталось людей в деревне. Он просто ушел бы, надеясь однажды вновь встретить кусочек природы, что стал бы его домом. Он разморенно зевает, потягиваясь и вороша волосы, раздумывая, чем заняться дальше. Птенцы уже улетели, наигравшись с ним и друг с другом. Можно было бы сходить к реке и поплавать или вновь заняться прочесыванием окрестностей в поисках пострадавших животных. Он знал, что, если не котролировать популяции, животных может стать слишком много на один клочок земли, и тогда пищи на всех будет не хватать. Но он не мог пройти мимо чужой беды. Каждое здешнее животное словно было для него и сестрой и дочерью, и братом и сыном. Поэтому он при помощи природы заговаривал их, уговаривая самих следить за своим потомством. И пока это работало безотказно. Они все были ему благодарны и платили ему своим уважением его просьб. Когда вечером он вновь проходил мимо упавшего дерева, под ребрами уже привычно разлился отголосок чувств природы. Пришел Олег. Он улыбнулся, тут же усаживаясь на землю поудобнее и принялся ждать своего гостя. На этот раз он собрал в миску грибов, желая пожарить их на камнях на берегу, чтобы случайно не доставить и природе и себе боли. Он ужасно проголодался и решил, что пригласит Олега отужинать с ним. В конце концов, тот уже когда-то угощал его кашей с вкусными ягодами. Надо платить на добро добром. Вскоре из-за деревьев вышел Олег, как обычно собранный и статный. Но, стоило ему увидеть Сережу, как вся серьезность его исчезла, и он мягко улыбнулся, подходя ближе и изучая миску в его руках. — Здравствуй, — привычно здоровается он и спешит сесть рядом, тоже прямо на землю. Но Сережа вскакивает и тут же тянет Олега за руку, чтобы тот встал следом. — Здравствуй. Если ты не против, сходим к реке? Там можно пожарить грибы. Вкусно. — Сходим. Почему нет? И Сережа даже не успевает понять, как оказывается сидящим рядом с Олегом, касаясь плечом плеча, и наблюдая, как тот жарит грибы на небольшом костре. Он больше не может смотреть на костер, как на что-то безобидное, после того дня, как от огня пострадал его дом и он сам. С тех пор прошло достаточно времени, чтобы забыть и расслабиться, но у него не получилось. Огонь все так же вызывает некотролируемые воспоминания в голове, которые друг за другом словно обволакивают его сознание и не дают вырваться. В ушах словно снова рев пламени, яростные крики толпы и собственные болезненные стоны вперемешку с природными. В груди рвет сердце страх, а руки начинают мелко дрожать. Олег успокоил его, крепко обнял и долго шептал какие-то слова поддержки, а потом просто взял и начал жарить грибы вместо него. Сережа, находясь в его объятиях почувствовал себя так защищенно, словно в коконе, что долго не мог отлипиться, потихоньку смиряясь с тем, что добровольно разрешил себя приручить. Разрешил, но ведь ему от этого стало только лучше, как он и убеждал себя. Грибы у Олега получились волшебными. Сережа кушал и не мог сдержать восторженного мычания, хотя даже представить не мог, как можно так вкусно приготовить обычные грибы. Для него они всегда были обычными. Грибы как грибы. Возможно, дело в том, что он не очень умел готовить и часто еда у него по-просту пригорала, но он не знал, что бывает иначе, поэтому ему было не на что жаловаться. Олег глядел на его восторг, ловил блестящий от восхищения взгляд, и сам широко улыбался, явно наслаждаясь моментом триумфа. Он поделился с ним и своей порцией тоже, и Сережа объелся так, как не знал, что может. Они вместе сидели на берегу, провожали солнце за горизонт и уютно молчали. А потом в таком же молчании потушили костер и, не сговариваясь, пошли к его дому. Олег притянул его в объятия и Сережа, до этого практически не знавший настоящих человеческих объятий, уютно устроил свою голову на чужой груди, слушая размеренное спокойное сердцебиение. Грудь сжималась от неизвестной тоски, а глаза заволокло пеленой. Но они стояли так достаточно долго, чтобы он смог привести себя в порядок и не дать Олегу узнать, что он вот так расчувствовался, даже не зная причин. Олег ушел, а он зашёл к себе домой и мгновенно уснул, стоило его голове только коснуться подушки.

***

С каждым днем шаг за шагом приближалась осень и природа тяжело готовилась к скорому похолоданию. Животные перестали подолгу играться с ним, полностью окунувшись в свои дела, заготавливая впрок еды на зиму, река перестала нагреваться от слабеющего солнечного тепла и теперь купаться там, плавая с рыбами, было слишком холодно. У него дел тоже прибавилось: требовалось и самому запастись едой, а еще утеплить свой дом, проверить маленькую халупку на отшибе деревни, в которой жил при сильных морозах, а так же заготовить дров к бане. Теперь, со смертью жителей деревни, зимовать будет гораздо тяжелее. Обычно зимой он накидывал на голову платок, чтобы его не узнали, и ходил по домам мастеров: один штопал ему зимнюю одежду, если того требовалось, другой помогал чистить трубу бани, у третьего он покупал банки, чтобы законсервировать еды. Платил он обычно тоже едой, потому что ничего иного предложить не мог, но никто и не был против. А потом уходил в свой домик и долго-долго занимался остальными приготовлениями. Он никогда надолго не покидал свой лес, но иногда иного выхода не было. Как раз для этих нужд у него и был хлипкий домик, в котором когда-то жила добрая старушка, а потом умерла и оставила ему свое жилье. Она одна во всей округе знала его лично и знала, как полезен он всему лесу и деревне. Когда он был помладше да послабее она помогала ему, иногда кормила вкусным картофелем со своих грядок и угощала морсом с конфетами. С ее смертью он лишился не только картофеля и конфет, но и единственного человека, который за всю его жизнь протянул ему руку, а не оттолкнул или ударил в ответ на просьбу помочь. Люди начинали бояться его тут же, стоило им увидеть яркие рыжие волосы, а она нет. Она тогда лишь очень понимающе и солнечно улыбнулась и пригласила в свой дом. Она не была ведьмой, но умела слушать природу и природа была к ней благосклонна. Растения и овощи словно сами вырастали у этой доброй женщиной под ногами. И Сережа под ее взглядом тоже расцвел. Он ее единственную пускал в свой лес. — Ну что ж, — вздохнул он и вновь взялся за топор, чтобы разрубить бревно. За дровами он, как и все здешние жители, ходил только в соседний лес, за несколько километров от деревни, потому что рубить свой лес было не только кощунственным, а еще и очень болезненным. Однажды ему довелось на собственной шкуре проверить это, когда разыгравшаяся непогода повалила несколько деревьев где-то далеко от его дома. Осколки боли этих деревьев врезались в грудину и прошили насквозь легкие так, что резко стало больно дышать. Он был еще совсем юным и не был готов к тому, что что-то может пойти не так настолько. Теперь он пристально следил за ситуацией в лесу и не позволял тучам и ветру так сильно бушевать, а потихоньку выпускал копившуюся природную силу, чтобы такого больше никогда не повторилось. Колол дрова он всегда в черных теплых перчатках, чтобы не занести в тонкую нежную кожу заноз от старого потрепанного топора, и пользовался исключительно природной силой, чтобы не напрягать слабые мышцы. Ему не нужно было разрабатывать физическую силу, она бы наоборот мешала ему сосредоточиться на расширении возможностей своего внутреннего сосуда. Это оборотням нужно было пахать вдвое больше, чтобы и тело было в форме и сосуд. Сильное тело мешало бы ему слушать свое внутреннее, мешало бы юрко скрываться от опасности. А так он практически летал по воздуху, шепча песни своим врагам в уши и отвлекая, хитростью выводя из леса и закрывая им проход сквозь густые ветви деревьев. И стоило только вспомнить оборотней, как вдали замелькали их могучие тела, а по всей округе громко разлилась их веселая песня. Они шли дружным строем, держа топоры на сильных плечах, и всей своей аурой показывали, сколь они мощны и опасны для любого, кто захочет перейти им дорогу. Пока он пыхтел над одним бревном, они близко подошли к вытоптанной множеством людских ног полянке, и широкими взглядами оглядели обстановку, словно игнорируя его. Для него это их решение было самым лучшим. Просто игнорировать существование друг друга, чтобы никому не мешать. Стоило им отойти чуть-чуть подальше, он облегченно выдохнул, не заметив как напрягся и затаил дыхание. Он не мог даже надеяться на то, что останется цел и невредим после встречи с такой толпой взрослых наглых оборотней. Они изо всех сил нарушали спокойную лесную тишину и весьма сильно раздражали его, но он принял решение потерпеть, чтобы не нарваться на их злость. Ему совсем не хотелось проверять, насколько хватит их решения игнорировать его. Они громко разговаривали и хохотали, затягивали веселые песни нестройным хором, и рубили очень громко и порывисто. Широко размахивались, высоко поднимая топор на вытянутых руках, а потом тяжело опускали топор на полено с такой силой, что щепки долетали до его ног. Он сосредоточенно пыхтел, изо всех сил стараясь побыстрее закончить, вытирал пот со лба и вынужденно слушал их бытовые разговоры. Мол, сынишка совсем тяжело в щенка превращается, с женой проблемы, и отец вот-вот отойдет к праотцам. Его бытовые проблемы были совсем другими, поэтому послушать было весьма интересно. Кто-то говорил о том, что шерсть уже начала статно седеть, а кто-то жаловался на ноющие лапы. Заслушавшись, он неаккуратно ударил топором мимо полена и чуть не упал на пошатнувшихся ногах, когда перед глазами заплясали яркие мелкие точки. Он встряхнул головой, приходя в себя и обнаружил, что рядом с ним стоит какой-то оборотень с приветливой улыбкой. — Привет, красавица, — похабно подмигнув, громко поздоровался он и Сережу передернуло от отвращения, что наверняка сказалось на лице, потому что он никогда не скрывал своих эмоций. Оборотень заметно расстроился его реакции, но продолжил стоять рядом, не делая попыток ни уйти, ни сказать, наконец, зачем подошел. — Здравствуйте, — тихо поздоровался он и замахнулся, чтобы показать, что занят, работает, и совершенно не заинтересован в новом знакомстве. — Что ж ты такая неприветливая, — досадливо хохочет. — Давай помогу тебе что ли, а то надорвешься же! — и легко вынимает из его рук топор, даже не спрашивая разрешения. В груди закипает злость такая, что застилает глаза, но он старается успокоиться, заливая негатив прохладным спокойствием самой природы. Живо представляет, как в душе сгущаются серые тучи и начинает накрапывать мелкий радостный дождик. Дышать сразу становится легче и чужое поведение вновь кажется безразличным. Пусть ведет себя так, как ему заблагорассудится, но пусть так же помнит, что за каждым действием следует последствие. Оборотень, ни о чем не подозревая, продолжает колоть его дрова, что-то весело вещая при этом, совсем не сбив себе дыхание. Но со стороны хорошо видно, как у него над головой, словно из ниоткуда материализуется небольшая грозовая тучка, вот-вот готовая ударить его парочкой молний для повышения такта и ума. И когда она наконец ударяет, напоследок еще и изрядно вымочив его в ледяной воде, оборотень высоко вскрикивает и пытается отскочить от тучи, а она следует за ним и щедро поливает. По всей округе проносится дружный залихватский хохот его собратьев, пока он принимается отмахиваться и все дальше отскакивать. Сережа тоже весело смеется, а на душе становится так тепло от этого веселья, и сил прибавляется, так что он вновь берется за топор и принимается за работу с новым воодушевлением. — Ну что, Дракон, получил от своей красавицы? — спрашивает чей-то веселый басистый голос. — Получил! — хохочет еще один оборотень. — А так тебе и надо, понял? Будешь знать, как к загадочным незнакомкам лезть. — За что боролся! — А научишь, как с дамами флиртовать? Ты, я вижу спец в этом вопросе! — продолжают они издеваться. Сережа смахивает мокрую прядь со лба и переводит дыхание, жалея, что не может сейчас наколдовать себе воды в ладони, а то сил станет меньше, чем ему нужно, чтобы доделать начатую работу. А ведь ему еще нужно довезти все это добро в старой деревянной тележке до домика на окраине. Он собирает в руки уже готовые поленца и относит к вытоптанной тропинке, в тележку. Идет медленно, устало, но когда возвращается, они все еще громко и весело обсуждают провал того оборотня. — А вы поглядите, это не тот ли самый рыжий колдун, что в том лесу обитает? — внезапно слух выцепляет из невнятного хохота опасные для себя слова. Неужели они просто не узнали его, поэтому не напали? Он напрягается, пытаясь сохранить внешнее спокойствие, и снова берется за топор. Так спокойнее и надежнее. Их много, но и он не слабак, а еще весьма хорошо уходит от опасности. Если что, шансов у него предостаточно. — Кажется, он и есть? Глядите, рыжий, мелкий и худой! Пацан же точно! Дракон, ты что к пацану клеился? — и вновь принимаются хохотать. — Да еще и к колдуну нашему! — Это что, к тому самому, которого вожак охранять приказал и пальцем не сметь трогать? — удивленно спрашивают, и Сережа не понимает, как ему реагировать на новую информацию. То ли разозлиться, то ли облегченно вздохнуть. — Эй, птичка, правда ты что ли? — бестолково спрашивает тот самый Дракон, скинувший с себя промокшую рубаху. Теперь сережиному взгляду открылась его мощная татуированная грудь. Видимо, из-за рисунка его драконом и кличут. А может, наоборот. — Да он-он, отстань ты от колдуна, пока он тебя чем пообиднее не окатил. Иди лучше работай! — Эй, так тебе, может помощь нужна? Ты, глянь, какой мелкий, а мы большие сильные волки. Мигом тебе все дрова приготовим, да вместе потом пойдем? Может, на огонек заглянешь? Вожак наш все в работе, да в работе, а ты хоть отвлечешь, да развлечешь? — не унимается Дракон и продолжает пытаться до него докричатся, а под конец своего предложения и вовсе похабно дергает бровями, словно намекая на то, как именно Сережа их вожака развлекает. Он игнорирует его, заканчивает свою работу, да поскорее грузит полена в тележку. Все оборотни продолжают заниматься работой и тихо переговариваться между собой, а этот, словно не понимает, что надоел, продолжает городить какую-то чушь. Сережа, пока никто не смотрит, откладывает из своей кучки несколько поленьев к их, потому что чужой работы и помощи ему не нужно, он им не платил и платить не будет. И, сложив, наконец, топор к поленьям, направляется по тропинке обратно к домику. *** В следующий визит Олега в лес, он находится в своем домике. Сидит за столом и складывает засоленные грибочки в банку один за другим. Соль у него осталась еще с прошлой зимовки. Он мычит какую-то незамысловатую приятную песенку, а мысли его так легки, что совсем не отвлекают от дела. Рядом умиротворенно спит чья-то лохматая кошка, явно оставшаяся без хозяев в ту роковую ночь, и он иногда опускает руку, чтобы погладить спутанную шерсть. У кошки глаза умные-умные, она заглядывает в его, словно все понимает, лижет ему руку и вновь кладет голову, продолжая спать. Стоит только в груди расположится знакомому приятному волнению, как он подскакивает с табурета, и быстро закручивает крышку банки. Потом он обязательно долелает свою работу, а сейчас как-то так сильно хочется к Олегу, что не до нее. Они не виделись уже много дней, наверное, у стаи с приближением осени тоже дел выше крыши, и он незаметно успел соскучиться. Кошка лениво приподнимает голову и смотрит ему вслед, когда он спешно выскакивает за дверь. Пока босиком, потому что осень еще не завладела природой в полную силу, но скоро придется доставать из кладовочки старые сапоги и вязаные бабушкой носки. Он бежит, почти не касаясь земли, торопится, чтобы Олегу не пришлось долго ждать. Лес без него не такое приветливое место, пусть даже для частого гостя. Конечно, ничего плохого с сильным и могучим волком произойти не может, но все же не хотелось бы проверять. В его лесу, далеко-далеко водятся даже медведи, что им какой-то оборотень, когда одной лапой они могут переломать березу. Достаточно молодую и не самую крепкую, но могут. Олег обнаруживается на их месте, и теперь эта мысль в голове не вызывает отторжения, а наоборот как-то греет, словно костерок, на котором они не так давно жарили грибы. На его плече сидит белая молодая ворона, она осматривает Сережу любопытными красными глазами и вдруг подлетает к нему, чтобы сесть прямо на макушку и устроиться там, словно в гнезде. — Здравствуй. Твоя? — интересуется Олег, а Сережа, уже открывший рот, чтобы сказать точно те же слова, начинает весело смеяться. Ворона, потревоженная его смехом, обидчиво прикусывает пару прядей рыжих волос и ощутимо тянет, прежде чем взлететь и вернуться к Олегу на плечо. — Нет, я думал, она твоя. Странно, откуда белая? В моем лесу только черные вороны, я даже не знал, что они бывают других цветов, — задумчиво прикусывая губу, говорит он и подходит ближе, чтобы сесть рядом с Олегом. — Я тоже не знал. Хочешь, как-нибудь ее назовем? — спрашивает тот и принимается поглаживать пригревшуюся ворону по макушке. — Нет. В моем лесу ни у кого нет имен, у меня в том числе. Я предпочитаю оставлять вот такую загадочность. Только ты, когда сюда приходишь, остаешься с именем. — Ого. За какие заслуги мне такое особое отношение? — вновь не скрывая гордости, интересуется Олег и улыбается. — Просто ты здесь не живешь, — снисходительно поясняет он и легко смеется, глядя на то, как разочарование отчетливо проступает на чужом лице. — А я думал, ты сейчас скажешь, что это потому что я друг. — Мне здесь все друзья, — мягко поясняет он и едва заметно оглаживает Олега по плечу, утешая, зная, как тот ценит каждое редкое Сережино прикосновение. — М, я чего пришел, — вдруг серьезно начинает Олег и выпрямляется, снова становясь вожаком стаи. Ворона, словно обидившись на это, громко каркает и улетает прочь. Никто не смотрит ей вслед, потому что тон их беседы сразу меняется на серьезный. — Я знаю, что члены моей стаи повели себя с тобой некрасивым и вульгарным образом. Я прошу у тебя за них прощения. — Я прощаю, — мягко кивает Сережа, желая поскорее свернуть эту тему, но понимает, что это еще не все. — А еще я хотел спросить, почему ты все же не принял их помощь? Тебе наверняка было трудно. Они, хоть и оболтусы, но на что-то ведь годятся. Сережа напрягается и хмуро глядит на Олега сквозь упавшие на глаза пряди. Смысл чужих слов словно врезается в мозг и больно бьет по голове. Он встает и поворачивается к Олегу лицом, переступает с ноги на ногу, не зная, как бы так выразить все свое недовольство, чтобы его правильно поняли, соскребает из самых дальних уголков слова, пытаясь выстроить в предложения. Хочется порывисто высказать Олегу все, что он думает об этих его словах, но он пытается успокоиться, чтобы не наговорить ничего обидного. — Ты рассуждаешь так, словно они просто материал для достижения каких-то целей. А ведь у них была своя работа, тяжёлая, они наверняка еще долго там работали. К тому же, я привык платить за чужую работу, а тогда отплатить мне было нечем, да и совсем не было желания после всего, что я там услышал. Я привык справляться со своей работой самостоятельно, всю жизнь так живу. Просто так помогать мне нет необходимости. Знаешь, может быть я выгляжу совсем слабым, но хочу напомнить, что у меня достаточно объемный сосуд, а еще благосклонность и силы природы, — внутри бурлило раздражение, почти такое же, как от слов Дракона. Неужели Олег действительно верит в то, что он столь слаб, что не может справиться с собственными повседневными делами? — Ладно. Тише. Извини, я понял, в чем я ошибаюсь. Я обязательно обдумаю ошибки в своих мыслях, веришь мне? Ты дорог мне и я не хочу тебя потерять, — Олег говорил искренне, верно заглядывая ему в глаза и едва не сложив руки к груди в умоляющем жесте, так что он просто не мог сейчас ответить бурно, как того хотелось. Он вздохнул пару раз, встряхнул головой, чтобы откинуть пряди, лезущие в глаза, и наконец смог улыбнуться Олегу. — Я верю. Только давай пока разойдемся, у меня еще много дел и я бросил одно прямо посередине. Олег согласно кивнул и, совершенно ни на что не надеясь, раскинул руки в приглашающем жесте. Сережа окинул его взглядом и устало улыбнувшись, буквально упал ему в объятия. Он и правда изрядно устал за последнее время, на его хрупкие плечи свалилась двойная порция работы, которую безотлагательно необходимо выполнить. И он на самом деле уже сбивается с ног, кидаясь то к одному делу, то к другому, боясь, что к зиме и вовсе ничего не успеет сделать. И он был бы вовсе не прочь принять помощь от Олега, если бы он предложил ее. Но он не предлагал. А принимать помощь от его неотесанных оборотней не хотелось вовсе. *** Он поставил ведро на край колодца и потянулся, выгнувшись в спине. Погода выдалась просто замечательной, словно еще лето: теплое яркое солнце, прогретый воздух и вода — он даже запланировал искупаться ближе к вечеру. Душа пела вместе с птицами и хотелось танцевать, кружась по всему лесу меж деревьев, обнимать могучие стволы сосен и валяться в щекотной траве. Но это летом он имел полное право поваляться, а сейчас осень. И об этом ему любезно напоминал все не уменьшающийся список дел и начинающие неумолимо желтеть листья на деревьях. Всего второй день осени, а под ребрами поселилась тревога, что он ничего не успевает и будет голодать и мерзнуть зимой. Требовалось еще закончить с заготовками: собрать орехов и шишек, починить замок у куртки, хотя он даже не знал, как это делать, сварить из шишек варенье, а потом сходить еще за дровами. И это даже не полный список. А вдобавок еще его повседневные и лесные дела. Никогда нельзя забывать, что он в первую очередь хранитель леса. Зачерпнув в чашу немного воды, он жадно выпил ее, не обращая внимания на то, что она холодная настолько, что сводит зубы. Пить хотелось просто ужасно. А потом наполнил ее снова и поставил на землю, к ногам прибившейся к нему кошки. Та лениво глянула на подношение и наклонилась, медленно лакая. Кажется, пить она и не хотела, но посчитала, что раз уж дают, то отказываться будет невежливо. А он тем временем присел перед ней на колени, чтобы погладить. Уж больно любил он живых существ, так они грели ему душу, пусть даже были такими вредными, как эта кошка. Она довольно выпрямилась, облизнувшись, и вытянула тельце, потягиваясь. Он почесал ее за ушком и встал, чтобы наконец поднять ведра и направиться обратно в лес, когда кошка вдруг переполошилась и гневно зашипела. Со стороны деревни шла небольшая группка уже знакомых оборотней. Они все так же весело переговаривались, а потом кто-то из них громко засвистел и в пару прыжков подбежал ближе к колодцу. Тот самый Дракон с татуировкой на груди. — Кого я вижу, — вальяжно расставив ноги и сложив руки, протянул оборотень, оглядывая его сверху вниз. — Привет, красавица, давно не виделись. Как поживаешь? — Дракон, да отстань ты от него, опять ведь попадет! — прикрикнул один из обортней, подходя ближе и, кажется, готовясь оттаскивать собрата силой. — А вы доносите меньше, ублюдки, — рвано выдохнув и развернувшись, зло прорычал Дракон, заметно выпрямляясь, чтобы казаться выше и опаснее. — И тогда никому никогда и попадать не будет. — А ты рот поменьше открывай, чтобы умнее казаться. Не понимаешь что ли, что Волк не простит тебе, если ты продолжишь так себя вести с его избранником? — Да сдался мне этот рыжий! — сплюнув, выругался Дракон, и отошел к своей компании, уже расположившейся на земле. Кажется, они пришли сюда отдохнуть. — Извини, — холодно вымолвил второй оборотень и тоже отошел. У Сережи внутри бушевала буря. Ссора двух огромных и страшных оборотней прямо рядом с ним, в границе его личного пространства, это весьма эффектное, но при этом и очень пугающее зрелище. Они старались нависнуть над противником, задавить его своей дикой аурой и рычанием, но на оборотней-сородичей такими методами было практически не подействовать. А вот на одного маленького спокойного хранителя леса очень даже. Его аура была подстать лесной: теплая, успокаивающая и податливая. У оборотней же грубая, давящая и подчиняющая, такая, которая бы вселяла ужас в любого врага. И не врага тоже. Стоило только им отойти, он схватил ведра и кинулся прочь, подальше от всех них. Щеки намокли от слез и он понял это только, когда их обожгло холодным ветром. Сердце дико колотилось в грудной клетке, буквально вырываясь из нее, так, что стало больно. Он уже единожды испытывал подобный страх и не думал, что испытает еще раз. Вернее, думал, что в следующий раз уж точно будет подготовлен к подобному. Но, оказалось, что нет. Настрой делать что-либо и дальше пропал совершенно, и только добредя до дома, он упал в свою мягкую кровать и изо всех сил постарался уснуть, чтобы успокоиться без участия своего разума. Так гораздо проще. Так не мучают тяжелые мысли. Но стоило только его сознанию поближе подойти к сонному обрыву, в груди, словно будильник, резко обьявилось знакомое ощущение чужого присутствия в лесу. Кажется, это пришел Олег. А если не он? Если вдруг оборотни решили прогуляться по лесу? По-хорошему, следовало проверить, но ни сил, ни желания вдруг не оказалось. Конечности налились слабостью и даже пошевелить ими казалось невыполнимой задачей. Он устал, этот страх выжал из него последние соки. Он отчаялся. Из-за оборотней теперь гораздо труднее жить, из-за оборотней погибли невинные души. Пусть бы он сгорел в огне, на эту территорию обязательно вскоре пришел бы новый хранитель, ведь его жизнь совсем не стоила столь много. Он хотел продолжить пытаться уснуть, но, кажется, Олег, не найдя его в привычном месте, решил проверить его дом, потому что неподалеку раздались шаги. И он уверился в том, что это знакомый оборотень, потому что никто не мог так быстро найти это место, не зная точно, где оно. — Сереж? Ты в порядке? — раздался голос Олега совсем рядом и он решил выйти к нему. Нехорошо было бы ни за что пугать его. — Да, я в порядке. Здравствуй, — почти прошептал он неслушающимся голосом. — Ну что же ты, я же вижу, что нет. Иди ко мне, — протянув руки к Сереже, ласково улыбнулся Олег, и он позволил ему крепко обнять себя. От Олега все так же вкусно пахло, его аура была спокойной, словно окунаешься в ласковые воды прогретой речки, а она обнимает твое перетрудившееся тело, нежит мягкими потоками и гладит каждую клеточку кожи. И Олег тоже нежно гладил его по спине, ласково целуя в макушку. — Хочешь посмотреть, что я тебе принес? Давай, все хорошо, успокаивайся. Ну, тише-тише, — от столь ласкового обращения так защемило в груди, что слезы хлынули неконтролируемым потоком и он просто разрыдался в нежных руках Олега. — Хочешь, я прогоню их? Всех до единого? Или только Дракона? — он только промычал, не желая, чтобы из-за него кто-то, пускай это даже грубый и невоспитанный оборотень, лишился дома. — Как скажешь, родной. Тогда что ты хочешь? А хочешь увидеть мою волчью форму, а? Я даже разрешу меня погладить. — Хочу, — сиплым от слез голосом, прошептал Сережа и неохотно отошел от Олега, давая ему пространство для перевоплощения. Он впервые мог увидеть, как перекидывается оборотень, лишать себя этого удовольствия как-то не хотелось. Олег превратился легко и быстро, словно для него это не составляло никакого труда, и Сережа совсем немного разочаровался. Ему всю жизнь думалось, что оборотням трудно превращаться, ведь нужно поменять все тело до неузнаваемости, вырастить шерсть и острые клыки. Это явно отразилось на его лице, потому что Олег издал какие-то странные звуки, смутно похожие на человеческий смех, а потом коротко взвыл, красуясь. Он гордо прошел по кругу, оттолкнулся мощными лапами и шутливо напрыгнул на него, тычась мохнатой большой головой ему в бок. Его умные серые глаза преданно заглядывали ему в лицо, считывая каждую эмоцию, пока Сережа сидел на земле и задумчиво поглаживал его от макушки по шее до лопаток, куда дотягивалась рука. Он путал пальцы в длинной черной шерсти, зарывался носом в мощную шею, обнимая, и слушал его довольное ворчание. Олег любовно лизал ему руки, лежа на земле и норовил опустить тяжелую голову ему на колени. Было так спокойно просто сидеть рядом с ним, не боясь и не волнуясь ни о чем, все мысли покинули его, словно испугавшись уверенной ауры Олега, вселяющей чувство безопасности. Устав сидеть, он улегся на землю и повернулся на бок, обнимая лежащего рядышком волка, утыкаясь ему в шею. Олег был большой и теплый, словно солнышко, обнимать его было так комфортно и приятно, что его невольно начало клонить в сон. И он спокойно уснул, зная, что ему ничто не угрожает, пока он находится под надежной защитой Олега. Впервые за все то время, прошедшее с тех пор, как он вернулся тогда домой, ему не снилась та ночь и та боль, что он испытал. Каждую ночь ему снилось яркое обжигающее пламя, лижущее само небо, злые крики людей, гонящих его в самое пекло, и очень много боли. Так много, что наутро он просыпался в холодном поту и еще долго лежал, приходя в себя. Он словно каждую ночь проживает все те же чувства, что и тогда. Весь тот ужас и отчаяние, от понимания, что он уже ничего не может исправить. Впервые ему милостиво подарили спокойное пробуждение и он был безмерно благодарен, пусть даже на следующую ночь на него обрушится двойная порция боли и страха. Сбоку вдруг раздается невнятное ворчание и он распахивает глаза, пугаясь этого звука. Но стоит ему сделать это, как воспоминания возвращаются, и он тут же успокаивается, узнавая это смешное ворчание. Олег в волчьем облике до сих пор спокойно лежит рядом и мирно спит, посапывая. В голове проскакивает веселая мысль и он загорается, уже не в силах отмахнуться от нее. Он придвигается еще поближе, надеясь, что Олег спит не так чутко, чтобы заметить, и осторожно тянет руку к его морде. Рука на фоне его такого большого и мощного, выглядит очень маленькой и хрупкой, но он продолжает ее тянуть, надеясь, что со сна Олег не откусит ее ему. Сначала он касается пальцами его лба, ерошит немного, а потом спускается вниз к огромному черному носу. Тянет вторую руку и гладит его морду уже двумя ладонями. Зарывается в шерсть на загривке, чешет под подбородком, а потом обхватывает ее полностью двумя руками по бокам, и прикладывает свой лоб к его, лицом чувствуя мягкость его шерсти. Это такой чувственный момент, что перехватывает дыхание. Такое, казалось, злобное и непримиримое существо, а так покорно позволяет трогать собственную морду. Он открывает заслезившиеся от переизбытка чувств глаза и сталкивается с внимательным взглядом серых глаз. Ожидаемо, что Олег проснется от его поглаживаний, но он совсем не ожидал, что так близко заглянет в его глаза. Они словно бездонные бескрайние воды спокойного океана, в котором отражаются зимние холодные тучи. Глядеть в них так страшно и странно, но очень захватывающе. Олег вдруг поднимает морду выше и широко лижет его щеку мокрым шершавым языком. Сережа от неожиданности падает на спину и звонко хохочет, как никогда в жизни не смеялся. В душе словно лопается напряжение, оставшееся от вчерашней тревоги, и радоваться и смеяться становится во сто крат счастливее и ярче. С Олегом он действительно чувствует себя живым. Когда Олег перекидывается обратно, вместе они определяют, что еще совсем раннее утро и они могут побыть друг с другом еще. Олег все же показывает ему, что принес вчера: горшочек с тушеным картофелем с мясом, который приготовил своими волшебными — не иначе — руками. Они едят пальцами, сидя на пригретой их телами земле, по очереди доставая из горшочка то картофель, то кусочки свинины, и неустанно улыбаются друг другу, глядя глаза в глаза. Солнце медленно поднимается все выше по небосводу, освещая их лица сбоку и становится теплее. Сейчас им кажется, что мгновение застыло и они рады, что оказались в нем рядом друг с другом.

***

Он устало бредет к домику, таща за собой тяжелую тележку, набитую дровами, когда на плечо ему внезапно садится та самая белая ворона. Она громко каркает и ласково прикусывает ему мочку уха, подбадривая. Он смотрит на нее, буквально искрящуюся энергией, и самому становится заметно легче, потому что поднимается настроение. Пока они идут по тропинке, ворона что-то клекочет, словно рассказывая о том, как ей жилось-былось все это время, а он благодарно слушает, хотя, конечно, ничего не понимает. Уже ближе к деревне к ним присоединяется знакомая кошка и они идут уже втроем. Им не нужно разговаривать на одном языке, чтобы наслаждаться компанией друг друга, безмолвно поддерживая. Они обходят деревню по дуге, чтобы не встретиться с оборотнями, но как назло, те бегут целой толпой прямо на их небольшую компанию. Он по-началу пугается, потому что огромная надвигающая толпа оборотней это страшно, но потом высматривает, что ведет их стройную колонну Олег, и на душе теплеет. Они бегут, следя за дыханием и осанкой — тренируются, и, когда Олег пробегает мимо него, игриво подмигивая, на лбу у него в ярких осенних лучах солнца блестят капельки пота. Он выглядит так, словно нисколько не устал и ярко улыбается ему то ничтожно короткое мгновение, что у них получается встретиться взглядами. Сережа запоздало улыбается ему в ответ и, смутившись столь явному флирту, алеет щеками, опуская голову, чтобы никто не заметил. Оборотни безразлично пробегают мимо него, держа дистанцию, но один все же осмеливается издевательски хохотнуть, когда равняется с ним. Он гневно смотрит ему вслед и нисколько не удивляется, когда узнает белобрысую шевелюру Дракона. — Кто там хохочет? — разъяренно рычит Олег, и Сережа силится рассмотреть его, но за множеством оборотней совсем не видно даже его макушки. — Кто-кто, — эхом ворчат несколько оборотней. Видимо, вся стая знала Дракона не понаслышке. Дальнейших переговоров, даже, если они и были, он уже не слышит, потому что быстрые оборотни успевают отбежать на приличное расстояние, с которого уже ничего не услышишь. Но он чувствует благодарность за то, что Олег дал ему послушать хотя бы часть выволочки Дракона. Идти дальше, везя тележку, становится гораздо легче, потому что у него было время постоять и перевести дух, а еще встреча с Олегом, хоть и такая короткая, словно подарила ему второе дыхание и сил. Он возвращается к дому и аккуратно складывает все поленья в маленькую пристройку при бане. Потом выпрямляется и довольно осматривает количество дров, отряхивая руки от кусочков коры и древесной пыли. Теперь ему хватит дров на всю оставшуюся осень и зиму, и ходить в такой холод по непослушным снежным сугробам, будет не нужно. Ворона, стоило ему подойти к покосившемуся заборчику, тут же улетела, каркнув напоследок, а кошка привычно зашла в дом, пригреваясь на одном из табуретов в кухне. А он в свою очередь наконец-то прибрался в бане и проверил коробочку с мылом. Старое, конечно, было бы неплохо заиметь новое, но просить у Олега категорически не хочется, потому что Олег захочет отдать даром и это доставит им обоим определенные неудобства. Разобравшись с баней и предбанником, он проходит в дом и ставит чайник, принимаясь за сушеные травы для чая. Очень хочется пить и он бы выпил обычной воды, тем более, что целое ведро стоит прямо у ног, но отчего-то хочется именно чаю. Уши ласкает мерное кошачье мурлыканье и бульканье закипающей воды. Осенью все ощущается словно по-особенному. Пока на улице холодает, в душе наоборот теплеет, изнутри грея тело накопленным за лето теплом. И вот как раз из-за этого душевного тепла, паром греющего грудную клетку, даже обычный чай кажется по-особенному вкусным, и кошка рядом, и кухня — родными. Вместе с чаем он проходит в единственную комнатушку и присаживается в старое уютное кресло у окна. Оттуда обычно хорошо было видно копошение жителей и детей деревни, сейчас же там никого нет. Все оборотни заняты кто чем и выходить из деревни чуть дальше не хотят. Они предпочитают держаться рядом друг с другом, чтобы по-максимуму контролировать обстановку и, если что, быть готовыми сражаться и защищать детей, больных и старых. Он допивает чай и решает немного почитать, прежде чем возвращаться в лес. У старушки была большая книжная полка с множеством книг на самые разнообразные темы. Например, именно из ее книг он узнал, как правильно солить грибы в банках. Но была у нее и литература для души. Небольшие сборники стихотворений, исторические романы, запутанные детективы и даже парочка страшных историй, открывать которые он никогда не планировал. Не хотел даже проверять, действительно ли они страшные и насколько. Он берет с полки один из томиков стихотворений и поудобнее усаживается в кресло вместе с ногами, чтобы прочитать парочку-другую и отдохнуть после тяжелого похода. Это кажется таким необходимым, что он увлекается и случайно сидит до самого захода солнца. Отвлекает от чтения его тихий хлопок двери. — Привет, Сереж. Прости, что сразу не заглянул, как занятие закончил. Дела еще были, — словно придя к себе домой, отчитывается Олег, и почему-то это чувствуется как-то правильно, будто так все и должно было быть. — Все в порядке. Я и не рассчитывал, что ты зайдешь, — отмахивается он и наконец откладывает книжку на кровать, проходя в коридор. Олег стоит на пороге, закрыв дверь, но дальше не проходит. — Выпьешь чаю? — предлагает он и улыбается в ответ на улыбку Олега. Он быстро готовит чай им обоим и они присаживаются за стол друг напротив друга, чтобы видеть, пока ведут неспешную беседу. Олег рассказывает о том, как прошел его день, смеется, когда вспоминает, как чуть не оторвал Дракону уши, так разозлился и устал от его каждодневных выходок. Сережа понимающе улыбается и кивает, живо представляя эту картину. — Я за дровами сходил, а потом прибрался в бане. Скоро холодно совсем будет, в реке уже не помоешься. А у меня еще дел столько и я их так медленно делаю. Хотя дрова это самое времязатратное, а это я уже сделал. Сейчас полегче должно стать. Стало гораздо сложнее с тех пор, как пропали люди, пришлось самому учиться замок себе чинить, вот, а раньше к портному ходил, он мне все штопал. И трубу больше некому прочистить, и без мыла остался практически. В общем, даже не знаю, как зиму пережидать буду. А если уж с трубой что-то случится... — вдруг делится переживаниями, копившимися все эти несколько недель, а потом зажимает себе рот ладонью, чтобы удержать язык за зубами. Он и без того наговорил уже много лишнего, теперь расхлебывать. Олег заметно встрепенулся и воодушевился, как будто только этих слов и ждал: — Так сейчас я тогда за своими сбегаю, они тебе и мыла принесут, и крышу прочистят, и хороших свежих веничков в баню наломают. Подожди только немного, — и быстро выходит, чтобы не услышать даже и намека на то, что его решения пришлись не по-душе, знает ведь, что откажут. Сережа растерянно сидит, перебирая пальцами и не знает, то ли ему кинуться и возразить, то ли подождать и поблагодарить. Хочется, конечно, порывисто вскочить и начать отстаивать свое мнение, но правильным кажется именно сидеть и ждать. Олег ведь так за ним ухаживает, заботится, оказывает знаки внимания, а он раз за разом жестоко отказывает ему, при этом продолжая наслаждаться его компанией и, в общем, не будучи категорически против чужой заботы. В начале их знакомства он бы точно возразил, но сейчас, когда прошло достаточно времени и они успели привыкнуть друг к другу и провести не один день рядом в молчании или за хорошей беседой, это больше не казалось чем-то, что нельзя принять. По-крайней мере, не так жестко. — Все. Сейчас придут и все сделают. А теперь можешь ругать меня, но я их не отзову, даже не проси, — и присаживается обратно на свою табуретку. — Давай я хотя бы им отплачу? Или тебе, — решает он и искренне надеется, что ему позволят. Хотя, даже если и нет, он все равно попробует это сделать. Главное, чтобы там был не Дракон. — В принципе, я не против. Погуляй со мной завтра, это будет достаточной платой, — и улыбается, игриво глядя в глаза. Сережа мотает головой, почти обижаясь, не зная даже, пренебрежение это им или наплевательское отношение к собратьям. — Нет, это не будет достаточной платой. Я надеюсь, ты просто шутишь, а не издеваешься, — насупившись, говорит он и надеется, что голос звучит достаточно убедительно, а не плаксиво. — Прости, — сразу же исправляется Олег, серьезно воспринимая его обиду и понимая, что опять сказал не то, что нужно. — Конечно, ты можешь отплатить им, зря даже спрашивал. А вот мне, — и тон его голоса вновь переключается на игривый. А у Сережи ладонь чешется, так хочется дать ему по губам, чтобы больше никогда не разговаривал с ним таким образом. — Раз прогулка для тебя недостаточная плата, то я возьму выше. Как насчет... — тянет он, прикладывая палец к подбородку, словно раздумывает. — Твоего согласия на женитьбу? Мне бы вполне хватило. — вроде шутит, а смотрит так серьезно, правда расчитывая на такой же серьезный ответ. Он сразу хочет ответить отрицательно, но что-то внутри протестует против такого категоричного ответа. Кажется, если он сейчас откажет и не подумает как следует, то потом ему больше никогда ничего такого не предложат, а меж тем он передумает и решится ответить положительно. Хочется найти выход из ситуации и отсрочить неизбежное, и он лихорадочно перебирает все варианты, даже не представляя, какой будет самым лучшим в их ситуации. Олег молчит и терпеливо ждет своего приговора и ничуть не помогает, лишь нервирует. Сережа копается у себя в душе, стараясь понять, что он вообще чувствует по отношению к Олегу, к его предложению и их возможному общему будущему. И, кажется, не находит ни единой причины, чтобы тут же откреститься от него. И тут он вспоминает тот день, когда столь решительно и властно прогнал оборотней со своей территории, и это играет решающую роль в его решении сложившейся ситуации. — Я соглашусь, — спешит ответить он, звеня уверенностью в голосе. И Олег тут же вскидывает голову, не в силах поверить своему счастью, а потому не замечает подвоха. — Но при условии, что ты победишь меня в бою, — и широко улыбается ему, когда видит как его лицо сникает и теряет парочку счастливых искорок в глазах. Должно быть, Олег вспоминает тот же самый день. — Хорошо. У меня, в любом случае, уже есть шанс и я этому очень рад, — еще шире улыбается он, словно непредвиденные трудности только больше радуют его. А возможно, что так и есть, ведь он оборотень и привык добиваться всего при помощи своей силы. — Сколько дней тебе нужно, чтобы подготовиться? — Думаю, двух хватит. Встретимся у моего дома в лесу или помнишь дорогу к речке? — Дорогу помню. А дальше они весь вечер сидят и пьют чай в уютной тишине, словно ничего такого только что и не произошло. В голове приятно пусто, мысли ни о чем мерно текут непрерывным потоком, но он даже не обращает на них никакого внимания. Они пьют и смотрят друг на друга, изучая, словно видятся в первый раз, а потом мирно расходятся каждый в свою сторону.

***

После нескольких солнечных деньков мириться с пасмурными серыми днями как-то еще тоскливее. Он выходит утром из дома и сразу ощущает, как душе хочется вернуться обратно и завалиться спать, хоть сегодня его и замучило кошмарами. Глаза слипались, а ноги словно прилипли к земле и не хотели никуда идти. Да что уж говорить о ногах, он ведь и сам совершенно никуда не хотел. Какие там дела, когда по коже стучит ледяной неприятный дождик, а пальцы обжигает холодным ветром. Осень как-то быстро решила заявить свои права и вот уже в лесу словно снова разгорелся пожар. Холодную землю засыпало опавшими рыжими листьями, деревья раскрасило оранжевым и красным. Это слишком сильно бросалось в глаза и настойчиво напоминало о том, как он бежал вот через эти самые деревья, а они потихоньку разгорались друг за другом. Дерево за деревом горело. И каждую частичку их боли он ощущал своей кожей, своим сердцем. Глянув в серое хмурое небо и глубоко вздохнув, он подошел к одному из деревьев и сочувственно погладил твердую шелушащуюся кору раскрытой ладонью. По кончикам пальцев прошли искорки энергии, живое дерево, оно все понимало и все чувствовало, и было благодарно за сочувствие. Оно сочувствовало ему тоже и показало это упавшим ему на макушку ярким радостным листиком. Улыбнувшись, чувствуя, как в груди растет спокойное тепло, он принял щедрый дар и все-таки направился прочь из леса, крутя листочек в пальцах. Чтобы сражаться с могущественным обортнем, целым вожаком стаи, требовалось как можно лучше отдохнуть перед этим, накопить силы и очистить разум от лишних мыслей, поэтому все дела придется отложить на полку подальше. Все эти два дня подготовки — лишь прогулки на свежем воздухе, крепкий здоровый сон и чтение, если станет совсем невмоготу. Но вчера ему практически насильно навязали помощь и он хотел отплатить тем ребятам, что столь любезно выполнили столько дел. Они добровольно починили покосившуюся дверь предбанника, притащили ему целую бочку воды, чтобы он мог вымыться когда захочет и вдобавок к обычному мылу, принесли еще какое-то особенное, с маленькими розовыми лепестками внутри и божественным запахом. Ему хотелось попробовать отплатить им хотя бы приблизительно той же монетой и вспомнил, что у старушки где-то была книжка с различными рецептами со всего мира и однажды он пролистал ее всю, отметив для себя несколько особенно интересных рецептов. Он долго облизывался на один из них и сейчас решил, что, если когда-нибудь и настанет подходящий момент для того, чтобы его опробовать, то он настал именно сейчас. Только подойдя к деревне, он сразу же столкнулся с кошкой и взял ее к себе на руки. Кошка ластилась, терлась о подбородок и очень громко мурлыкала. Кажется, у него все-таки появилась подруга, которой стоит дать имя. Всю дорогу до своего маленького дома они с ней безмолвно общались, глядя друг другу в глаза, а когда пришли, она вальяжно спрыгнула с его рук и первой прошла в дом, словно хозяйка. Он был вовсе не против. Посмеявшись, он вымыл руки и принялся за приготовление. На удивление, рецепт до сих пор не выветрился из головы, хотя, наверное, был через чур прост, чтобы забыть его. Кошка рядом продолжала мурлыкать и заменяла ему природную музыку, по которой он неизменно скучал, если ему приходилось надолго оставаться в этом доме. Все-таки, хочешь-не хочешь, а в оглушающей тишине и одиночестве, ты когда-нибудь да начнешь сходить с ума и тосковать. Все же к лучшему, что он тогда не оттолкнул Олега и не испугался его тяжелой натуры. Наверное, он и сам был не столь прост, как привык думать. Когда ты один, а вокруг тебя лишь бесхитростная природа, ты начинаешь все больше вливаться в ее размеренную цикличную жизнь и словно теряешь все то человеческое, что было в тебе. Лишь, читая, он вспоминал, что это такое — быть обычным человеком. Люди ошибались и имели на это право, от их сил и упорства зависела лишь их жизнь, они сами держали ее в своих руках, они общались, любили, страдали и много размышляли о жизни, о природе и о других людях. От его решений зачастую либо зависело все, либо и вовсе ничего, а все мысли были заняты лишь делами и разговорами с природой. Он учился разговаривать с ней без слов, лишь передачей силы и импульсами энергии на кончиках пальцев, потому что она разговаривала именно этим языком. А еще заботой: белочки делились с ними орешками и найденными красивыми камушками, он делился в ответ, угощал птиц, а они в ответ пели ему свои песни. И так из года в год. Ему было хорошо жить именно так, как он жил до этого, пока не встретил Олега и не осознал, что жизнь может быть еще красочнее и приятнее. Он словно пришел и раскрасил все в еще более яркие цвета, за руку подвел его поближе к реальности, чтобы он мог услышать то, чего не слышал до этого и прочувствовать все человеческие эмоции, которые вообще доступны людям. Ему бы хотелось верить, что он для Олега ощущается как кто-то, у кого получилось поменять его жизнь к лучшему, раз тот так настойчиво зовет его стать мужем. Потому что в ином случае, он не согласится, даже, если тот его победит. Нельзя связывать свою жизнь с тем, кто просто привлекает и не делает твое утро по определению лучше всего лишь одним своим взглядом, ласковой улыбкой и теплыми обьятиями. Олег для него именно такой человек и с ним просто хочется быть и неважно, кем они будут друг для друга, неважно, что будут делать. Если Олегу так важен их статус друг для друга, ему совершенно не трудно дать ему то, что он так просит. И он ведь не из вредности затеял эту битву. Он лишь хотел убедиться в серьезности чужих намерений и на деле самому показать, что он, может быть, и не всегда способен справиться со всеми навалившимися делами, но постоять за себя сможет перед кем угодно. Раннее холодное утро постепенно перешло в день и в окошко его кухоньки постучались яркие лучики солнца. Кошка перепрыгнула на стол и он лишь хмуро глянул на нее, но прогонять не стал. Любому живому существу нужно тепло и солнечный свет, пусть погреется, пока не стало слишком поздно. Он бы и сам был не прочь разлечься вместе с ней на столе и погреть промерзшую кожу на солнце. Казалось, что холод бежит у него по венам, разносясь по всему организму и добираясь до самого сердца. Закончив приготовления, он выскребал все из ступки в три баночки и плотно прикрыл крышкой. Одну отдаст тем оборотням, что вчера так помогли ему, другую Олегу, потому что его хотелось порадовать, а последнюю оставит себе, чтобы тоже попробовать. Свою банку он, подумав, тут же открыл вновь и, усевшись поудобнее на табуретку, принялся увлеченно есть. То, что он приготовил, гордо именовалось ореховой пастой и казалось во сто крат вкуснее и приятнее, чем грызть обычные орехи. Она была воздушной и нежной, а еще сладкой, растекалась по языку и доставляла так много удовольствия, что он ел ее, блаженно прикрыв глаза и сконцентрировавшись только на своих ощущениях. И не заметил, как доел все, собирая остатки со стенок пальцем. Твердо уверившись в том, что оборотням просто обязана понравиться его ореховая паста, он выпил побольше воды, смывая приторную уже сладость с языка, и полез в кладовку за теплыми вещами. Пора было уже их доставать, не сегодня-завтра, температура опустится еще ниже и ударит по лужам заморозками, лучше быть готовым и немного заранее одеться теплее. Впредверии скорой битвы ему уж точно нельзя внезапно заболеть, на выздоровление уйдет какая-то часть силы, а он собирался ее копить, а не тратить. В деревне работа уже кипела, все давно проснулись и занялись своими делами. Он с опаской прошел чуть дальше, чем позволял себе заходить с тем пор, как они здесь поселились, и облегченно выдохнул, когда на него никто не обратил внимания. Он немного побаивался, что на чужака сразу же накинутся со всех сторон, но, кажется, все оборотни знали о нем и спокойно терпели на своей территории. Стоило ему пройти еще дальше и оглядеться чуть тщательнее, вспоминая дорогу к дому Олега, к нему словно из ниоткуда подскочил Дракон. Медом ему что ли рядом с ним намазано? — Милейшая курточка, красавица, — подмигнув, громко похвалил Дракон и ненавязчиво, как только смог, подхватил его под локоть. — Вожак наш совсем с ума сходит из-за тебя, давай поаккуратней с ним, лады? Он нам еще нужен! — и потащил его куда-то. — Куртка как куртка, — буркнул он, оглядев себя. И правда ведь, самая обычная куртка. Пуховая, красная, с вышитым рисунком маленькой совы на груди. Она ему нравилась и у нее даже был капюшон, чтобы он смог прятать волосы, входя в деревню. — А вот мои дела с вашим вожаком тебя не касаются. — Да что ты, не серчай, красавица, я ж по-доброму. Беспокоюсь я, понимаешь, за нашего вожака. Он же нам всем как отец, родной все-таки человек, а ты его заворожил, отнять у нас хочешь, — и в глаза заглядывает так, словно и правда верит во все то, что говорит, словно правда верит, что он может приворожить целого вожака. Он запыхтел, стараясь вывернуться из чужой жесткой хватки, и задохнулся, когда на него обрушилась мощная душная аура Дракона. Тот целенаправленно хотел запугать его и прогнать из деревни. И, оказывается, все это время вел его к выходу. Почти выдернувшись, он яростнее забился в его руках, кажется, привлекая лишнее внимание, и посильнее пихнул Дракона в плечо. — Да ты не кипятись. Все нормально будет. Твое дело маленькое: пока по-хорошему прошу, отступи сам, ладнушки? А я уж с вожаком договорюсь, он мужик толковый, поймет меня. — Отступить, — тихо зло говорит он и решает все же немного потратиться. Дракона словно сносит яростным порывом ветра, он отшатывается и явно больно валится на спину, путаясь в ногах. Его голова встречается с холодной твердой землей и он яростно чертыхается, сразу же вскидывая гневный взгляд на него. — Силами помериться хочешь? — расплываясь в широкой глумливой ухмылке, спрашивает Дракон и легко вскакивает на ноги, сразу же напрягаясь всем телом. — Ну давай померимся. Грубая сила против нежного цветочка. Что ты можешь-то, а? Бабочек на меня натравить? Ему даже ничего не нужно говорить. Бабочек, конечно, в такую холодную погоду уже не найдешь, но это было бы красиво и эффектно, хотя и не эффективно. Они могли бы стать отвлекающим маневром, но они ни к чему, когда для нападения тебе не нужно даже особо шевелиться. Все происходит лишь по одному твоему желанию и легкому взмаху руки. Много тратиться все еще нежелательно, поэтому стоит придумать что-то такое, что побыстрее вывело бы Дракона из строя. Пока он раздумывает, а Дракон плавно подходит к нему, полностью уверенный в своей скорой победе, на голову ему приземляется знакомая белая ворона и внимательно смотрит Сереже в глаза, словно ожидая его реакции. Он еле сдерживается, чтобы не улыбнуться и не выдать подругу раньше времени. А та, поняв, что ее появление позабавило человека, резко и наверняка пребольно клюнула Дракона в самую макушку, следом принимаясь выдирать ему волосы. Тот опешил и отшатнулся, словно это помогло бы ему согнать ворону, а потом заорал во все горло и замахал руками. Та клевала ему руки и кусала за пальцы, лапами продолжая дергать волосы, и радостно громко клекотала и каркала, явно забавляясь. Все вокруг хохотали, на время оставив свои дела, и совсем не спешили помогать собрату. Видимо, он правда никому здесь не нравился. — Что здесь происходит? — пронеслось по округе громкое гневное рычание и все оборотни тут же засуетились, принимаясь за работу. Ворона, завидев Олега, тут же потеряла всякий интерес к Дракону, и перелетела к нему на плечо. Тот ласково улыбнулся ей и погладил по макушке, позволяя нежно прикусить пальцы. — Дракон, я тебе уже говорил, что у меня все твои выходки вот где уже, — прорычал Олег, тыча себе ребром ладони в горло. — Либо ты сейчас берешься за ум, либо я тебя прогоняю. Пошел вон с глаз. Сережа, не глядя на Дракона, прошел мимо него к Олегу, и улыбнулся, заглядывая ему в глаза и протягивая руку к вороне, чтобы тоже погладить свою спасительницу. — Спасибо тебе, — шепчет он ей и позволяет куснуть себя за палец. — Прибилась ко мне. Я ей имя дал, извини, — пояснил Олег виновато, улыбаясь ему. — Раз уж она теперь твоя, то я не возражаю. Как назвал? — Марго. — Мне нравится, — вкрадчиво шепчет и улыбка его дергается, из радостной превращаясь в нежную. Они смотрят друг другу в глаза и на мгновение кажется, что весь мир померк, сосредотачиваясь лишь в глазах напротив. — Я тут принес тебе. Сам приготовил, я надеюсь, тебе понравится, — глядя лишь на свои руки, сжимающие банку с лакомством, говорит он, чувствуя как смущение от груди поднимается к щекам. — Спасибо, обязательно попробую за обедом. Прости меня, но у меня сейчас очень много дел, не смогу посидеть с тобой. Но я могу вечером заглянуть, хочешь? — Олег забирает банку и вдруг ворошит ему волосы, ласково перебирая пряди. Всего пару мгновений, но это действие словно что-то переворачивает у него в груди, а сердце исступленно заходится под ребрами. — Да, конечно, без проблем, — щебечет он, тщетно пытаясь выровнять голос. — А ты можешь подсказать, кого мне благодарить за вчерашнюю помощь? Где их найти? — Да, подождешь секунду, я провожу тебя? Мне лишь куртку надо взять, — и скрывается в доме, не дожидаясь ответа. Кажется, это у него привычка такая. Или своеобразная профессиональная деформация.

***

Вечером он лежит на кровати в своем домишке и по второму кругу перечитывает любимое стихотворение вслух. Ему нравится, как оно звучит, как легко и мягко соскальзывают эти строчки с языка, и как греют душу. Кажется, в нем говорится о всего лишь солнце, но на самом деле о том, что солнце в жизни каждого человека совершенно разное, оно и цветом, и размером и даже вкусом отличается. У кого-то солнце бесконечно скучное, самое обычное: то, что греет наше тело с бескрайних небесных полей, а у кого-то оно ходит рядом, мило улыбается, трогательно держит за руку и постоянно заправляет кудряшки волос за уши, оно греет душу своим существованием, даже, когда далеко. А у кого-то солнце прямо внутри, прячется в грудной клетке, в светящихся от счастья глазах, выгибается улыбкой на веснушчатом лице и поет вместе с птицами песни. Прямо в стихотворении поэт, по-секрету рассказывает о том, что люди со скучным солнцем не увидят глубинного смысла и просит не говорить им, пока они сами не узнают о том, что солнце бывает другое. — Очень красивое стихотворение, — вдруг слышит он и вскидывает голову, встречаясь с ласковым теплым взглядом Олега. — Мое любимое, — улыбнувшись, говорит Сережа, чувствуя, как теплеет на душе от того, что Олегу тоже понравилось. — Пойдем прогуляемся? Я взял твою баночку и хлеба, а еще морс. Книжку, если хочешь, тоже можешь взять. На этот раз Олег никуда не уходит, так и стоит на пороге комнаты, наблюдая за тем, как он одевается, словно в этом действительно есть что-то интересное. У него взгляд пристальный-пристальный, хотя Сережа правда не понимает, что такого особенного он нашел в надевании носков и куртки. — Ты так пойдешь? — вдруг недовольно осведомляется Олег и подходит чуть ближе, требуя ответа. — Да. А что? — окидывая себя придирчивым взглядом, пожимает плечами и опасливо отходит на шаг. — На улице сильно похолодало, ты замерзнешь, — смягчая тон поясняет Олег и подходит почти вплотную, ерошит волосы, словно глупому котенку. — Оденься потеплее. Свитер какой-нибудь есть у тебя? — Свитер? Да, есть. Сейчас, — бормочет он и направляется в кладовку за толстым вязаным свитером. Снова с совами. Они бредут по темной холодной улице в полной тишине и он радуется, что Олег попросил его одеться теплее. К вечеру ударили заморозки, наверняка температура упала градусов на десять сразу и в утренней одежде действительно было бы очень холодно. У него настроение радостное и хочется хотя бы немного поколдовать, а потом долго бегать и смеяться. И совсем не хочется думать о скором сражении с Олегом. Он подумает об этом завтра или, в крайнем случае, перед сном. Несмотря на внутренную пузырящуюся радость, так и шепчущую ему сделать что-нибудь неожиданное и смешное, чтобы Олег обязательно притворно рассердился и начал шутливую драку, он шел достаточно спокойно еще несколько минут, обдумывая, что бы такое сделать и не придумал ничего лучше, чем запустить прямо Олегу под широкую куртку кусочки замерзей воды из ближайшей лужи. Маленькие хрустальные капельки, послушались одного незаметного взмаха его руки, и упали прямо за шиворот, сразу же тая на горячей коже оборотня. Олег не сразу понял, что случилось и по-началу недоуменно оглядывался назад и вверх, явно раздумывая, откуда капает, прежде чем Сережа, не выдержав, прыснул и тут же расхохотался, срываясь с места. — Ах ты! Знаешь, что я делаю с такими хулиганами? — потрясая кулаком притворно рычит Олег и бежит прямо за ним. У Сережи была фора, зато Олег натренированный и очень быстрый. Он бежит, быстро перебирая ногами и не переставая хохотать, отчетливо слышит чужие быстрые шаги рядом и уже почти чувствует, как его схватили за руку, но успевает резко свернуть, чуть не упав, и бежит в другую сторону, огибая Олега по широкой дуге. — Не поймал! — глумится он и делает круг вокруг себя, чтобы глянуть на реакцию Олега и показать ему язык. — Злой страшный оборотень, целый вожак! А упустил добычу! Что подумают твои сородичи? — и припускает со всех ног, вскрикнув, когда Олег натурально рычит и бежит за ним уже серьезнее. — Злой страшный вожак сейчас как поймает тебя и съест! — слышит он, прежде чем его резко разворачивают к себе лицом и по инерции заваливают назад. Он перепуганно смотрит Олегу в глаза, от шока раскрыв рот и вскрикнув, падая на спину, успев подумать только о том, что сейчас пребольно ударится головой, повторив незавидную участь Дракона. Он протяжно болезненно стонет и только потом понимает, что боли особо и нет. А потом открывает глаза и вновь смотрит в спокойные серые глаза, осознавая, что произошло. Он лежит на земле, лишь слегка ударившись лопатками и задницей, но за голову его бережно придерживает сильная рука Олега. Они лежат так еще пару мгновений, а потом спохватываются, и принимаются неловко подниматься. Но, кажется, неловко поднимается только он, потому что у Олега ни намека на смятение, наоборот, он помогает подняться, а потом обходит его кругом и спокойно отряхивает одежду от налипших листочков и грязи. — Постирать надо будет потом, — предупреждает он и заглядывает в глаза снова, чтобы убедиться, в каком Сережа состоянии. — Да. Спасибо, — словно потерянный воробушек щебечет он и привычно опускает глаза, взглядом зацепляясь за перепачканные колени Олега. — У тебя тут тоже грязь, — замечает и садится на корточки, чтобы тоже помочь отряхнуться. Олег отшатывается, словно ему больно, а Сережу осеняет мыслью: — Ты ударился? Очень больно? Может быть рана, может, лучше вернемся и обработаем? — тараторит он и пальцами оттягивает штанину, словно сможет достаточно ее поднять и взглянуть на чужое колено. — Нет, все в порядке, не волнуйся, Сереж. Пошли лучше дальше, нам нужно успеть, а то закат пропустим. — Но... — душу обжигает виной. Из-за него Олег поранился, наверняка ведь решил скрыть, чтобы не волновать! Чертов гордый вожак. Самому же больно, это ведь видно. — А завтра ты как будешь? С больной ногой? — А до завтра оно все заживет, — цокает Олег, но убедить этим Сережу у него не получается. — Сереж, это не стоит твоего волнения, я говорю это предельно серьезно. Пошли. — Как скажешь, — заметно поникнув, соглашается он, и идет вслед за Олегом, перебирая пальцами. — Так. Послушай. Это всего лишь небольшая царапинка, а я, как ты говоришь, злой страшный оборотень. Что мне какая-то маленькая царапка? — стараясь говорить позитивнее и не выдавать легкого раздражения, снова пытается Олег, но Сережа все так же сопит и хмурится. — Хочешь, я штаны сниму и покажу? — спрашивает порывисто, но видно, что он, как и всегда, абсолютно серьезен. — Нет! Ты что, — вопит он, едва не отшатываясь. — Тут холодно. И я тебе верю. Ладно, пойдем уже, — и спешит обогнать Олега, чтобы тот не заметил заалевших щек. Он, конечно, и без этого наверняка все понял, он ведь умный, но пусть все же не видит. Олег стелет на холодную землю одеяло и, аккуратно подхватив его ладонь, мягко целует внешную сторону, прежде чем помочь удобно усесться. По спине проходится табун мурашек от этого нежного поцелуя и он прижимает эту руку к груди, расплываясь в трогательной улыбке. Олег завороженно смотрит ему в лицо и улыбается в ответ. Они сидят, касаясь друг друга коленками и плечами, пальцами едят пасту из банки и закусывают хлебом. Разговаривать ни о чем совсем не хочется, хочется наслаждаться закатом, ярко окрашивающим весь небосвод в розовые оттенки, и сладкой нежной пастой, а еще редкими теплыми прикосновениями заботливых олежиных рук. Словно они всю жизнь сидели вот так, наслаждаясь дивной красотой природы и друг другом, Олег беззастенчиво гладит его по коленке. Всего несколько мгновений, прежде чем убрать руку. А потом вновь и вновь, словно ему было необходимо подтверждение, что Сережа здесь, с ним, и это все не сон. Ему и самому было так трудно поверить в реальность происходящего, что он часто оборачивался, чтобы взглянуть на чужую улыбку, не сходящую с лица, и убедится, что все взаправду. Хотя еще никогда раньше ему не снились столь приятные и реалистичные сны. Они выпивают морс до дна, а потом просто лежат так близко друг к другу, что расстояния между ними словно и вовсе не существует, и смотрят на яркие далекие точки звезд. Именно сейчас больше всего хотелось застыть в мгновении, чтобы всю жизнь вот так: лишь Олег под боком и волшебный небосклон, украшенный белыми веснушками. Было спокойно и комфортно, а по венам расплывалась любовь ко всему, что он сейчас ощущал и видел. Хотелось поделиться этими ощущениями с Олегом, передать ему частичку внутреннего тепла, поэтому он пододвинул свою руку к его и робко переплел пальцы. А Олег в ответ повернулся в его сторону и положил голову на руку, отдавая в его распоряжение другую. — Можно я поцелую? — шепотом спрашивает Олег, пристально глядя в глаза, считывая каждую искорку его эмоций от смущения до неуверенного согласия. Не в силах совладать с голосом, Сережа лишь кивает и завороженно наблюдает, как Олег мягко тянет их переплетенные руки к губам и бережно целует его ладонь. — Ты так красив, — продолжает шептать он, еще больше вгоняя в краску. И между каждым словом вставляет по одному поцелую пальцев. — У тебя немыслимо прекрасные руки, — вновь поцелуй за поцелуем и взгляд глаза в глаза. — Я готов умереть от твоих рук, я готов убить ради твоих рук. Ради тебя. В твоих руках сконцентрирована огромная сила и это завораживает меня еще больше. — Олег, — на грани слышимости шепчет Сережа, начиная чувствовать себя все дискомфортнее. — Остановись, пожалуйста. — Я просто хочу, чтоб ты знал, что в тебе я нашел свое солнце, — приложив их руки ко лбу, продолжает Олег, но больше не тянется поцеловать. — А я в тебе свое, кажется, — неуверенно улыбаясь, отвечает Сережа и в ответ целует руки Олега. Такие сильные, красивые. Руки уверенного в своих силах оборотня, вожака. Это в его руках сконцентрирована такая сила, что может переломить ему кости. И это восхищает, но одновременно с этим, и пугает. — Будем греть друг друга до конца своих дней? — шепчет Олег, двигаясь ближе, деля один воздух на двоих. — Можешь ответить завтра. Я постараюсь ради того, чтобы это услышать. — Я буду ждать. Но хочу, чтобы ты знал, я тоже буду стараться.

***

Над лесом сгущаются темные тучи, а деревья словно выглядят совсем иначе, чем Олег успел запомнить их во все прошлые свои визиты. Они словно темнее, шире раскинули ветви и острые иголки, словно шипы. Они угрожающе нависают над ним, стоит ему подойти к границе, но тут же словно расступаются, давая ему увидеть небольшую вытоптанную им тропинку. Он ступает по ней, желая направиться к реке, но понимает, что правила игры изменились и их битва начиналась в тот самый момент, когда он ступил на чужую территорию. Его обдает мощным порывом ветра прямо в лицо, словно хозяин передумал его пропускать и пожелал вытолкнуть обратно, но Олег расставляет ноги пошире, ухмыляясь. Он не слабак и сможет выстоять против этого ветерка. Только согласившись на Сережино предложение, он сразу понял, как будет проходить эта битва. Тот постарается использовать все свои возможности на максимум, чтобы не дать Олегу победить, и придется столкнуться с чем-то большим, с чем-то, что гораздо сильнее Сережи, и даже его, вожака целой стаи. Он будет противостоять тандему Сережи и самой природы. Но, оказалось, что это еще не все. Сережа захотел устроить ему целую проверку на прочность и вдобавок заставить его противостоять сначала природе, изрядно истратив свои силы и устав, прежде чем доберется до него. Он глубоко вздохнул, собрав все силы в кулак и шагнул вперед, догадываясь, что с каждым пройденным шагом будет становится все сложнее и пощады ему можно не ждать.

***

Стоило только в груди улечься знакомому чувству чужого присутствия в лесу, он нагнал как можно больше туч, искренне надеясь, что у него получится хотя бы немного сбить Олега с толку или даже припугнуть. Хотелось показать ему, на что он способен, показать все свои умения, показать, что он, пусть и не вожак, но тоже достаточно силен, чтобы побеждать. Как они и договаривались, он расположился у реки и принялся ждать Олега. Все утро он не переставал улыбаться, представляя его реакцию на эту маленькую хитрость. Не мог же он и правда думать, что Сережа подпустит его к себе так просто? В прошлый раз он сумел победить целый военный отряд оборотней с ним во главе лишь при помощи хитрости и небольших заговоров. Он ссорил их, путал мысли и перенаправлял в противоположную сторону, чтобы они дезориентировались или и вовсе потеряли всякую волю к победе. Но они оказались слишком сильны и уперты, и даже добрались до него, хотя и весьма помятыми и уставшими. Только благодаря этому он выжил и даже прогнал их с этих земель. Сейчас, конечно, он не собирался так жестоко давить на Олега, он не собирался лезть к нему в голову вообще, учитывая, что на кону не стоят их жизни, а он вполне не прочь проиграть. Так, лишь маленькие шалости от матушки-природы, силы которой он копил все эти два дня, не выпуская вообще. А сейчас все накопленное хлынет прямо на Олега небольшим штормом, ливнями и грозой. И ему придется пройти через все это, чтобы добраться до Сережи и сразиться с ним. Конечно, он будет немного помогать природе, чтобы ее испытания не были слишком легкими, но так, чтобы не истратить слишком много своих сил.

***

Он чувствовал себя так, словно вернулся в тот роковой день, когда проиграл и чуть не потерял Сережу. Природа яростно бушевала, откидывая его холодными бурными порывами ветра назад, стоило пройти несколько шагов, ледяной ливень заливался за шиворот, уже до нитки промочив всю одежду, а в небе грозно грохотал гром и сверкали страшные яркие молнии, высветляя чернильные тучи. Казалось, на земле разверзся ад и скоро он расколет само небо надвое. Вдобавок ко всем невзгодам, коварные корни деревьев так и норовили уронить его, а их ветви стеной вставали на его пути, желая остановить. Он продирался сквозь них, спотыкаясь, падая, но упрямо поднимаясь раз за разом. Он не собирался сдаваться, знал, что выстоит, а если нет, то доползет. Только в душе было по-странному тоскливо, словно ему сделал больно дорогой человек. Этот лес когда-то с радостью принял его в свои объятия, угощал его своими дарами и быстрыми путями доводил до их с Сережей места. Этот лес очень быстро стал ему родным местом, местом, в которое каждый день хотелось возвращаться. И сейчас этот же лес изо всех сил препятствует его встрече с любимым человеком, словно они вновь стали врагами, словно он вновь пришел с одним лишь четким планом — убить, отнять у леса его хранителя и поселиться на его территории. Это давило на сердце тяжелой тоской, а волк внутри завывал, не зная, где опасность, но ошибочно полагая, что она есть. Он рвался наружу, не причиня боли, но мешая тоже, ко всем прочим препятствиям. Волк хотел защитить свою выбранную пару, пусть даже от самого себя, от Олега. И Олег, подумав, решил наконец-то его отпустить. Он сильнее, ловчее и гораздо упрямее именно в ипостаси волка, особенно, так рвущегося к своей хрупкой милой паре, что заботливо гладила его тогда в этом же лесу своими ласковыми руками. Перед глазами теплая сережина улыбка, на мохнатых щеках фантомные нежные касания, а в груди твердая решимость добраться до конца, что бы его там ни ждало.

***

Услышав неподалеку рык и отчетливый торопливый топот лап, Сережа напрягся, не зная, чего ему ожидать. Олег мог напасть сразу же, чтобы с большей вероятностью победить, а мог притормозить и дать Сереже сосредоточиться. Хотя его было слышно издалека, так что времени предостаточно. Он напрягся, вслушиваясь в приближающийся шум ломающихся веток и рычание, и размышлял, как ему поступить. Швырнуть ему в морду ветром листья, чтобы дезориентировать и выйграть время перед нападением кажется лучшим вариантом из всех, но когда он видит огромного разъяренного волка, мощным прыжком выпрыгивающего на каменистый пляж, у него все внутри замирает, а сердце проваливается вниз. Он отшатывается, видя перед глазами лишь оскаленную волчью пасть. Он узнает в этом волке Олега и от того, как страшно выглядит тот, чью морду он любовно гладил совсем недавно, он сам теряется. Вся шерсть в налипших листях, с него течет, словно он окунулся в реку, а морда оскалена в такой яростной гримасе, словно он вышел биться не на жизнь, а на смерть. Проходят считанные секунды, как волк срывается с места и мчится прямо на него, угрожающе рыча. Страх внутри долбится в уши адреналином в крови, буквально орет, чтобы он не стоял, а защищался. И он защищается, в два прыжка отскакивая дальше и, как и задумывал, швыряя в чужую морду целые комья грязных листьев. Пока Олег приходит в себя, Сережа отскакивает поближе к воде и ступни ошпаривает ледяной водой. Но так лучше. Пальцы зарываются в илистое дно, покрытое песком вперемешку с камнями, и он старается вытянуть немного речной силы, чтобы вода начала его слушаться. В воду волк заходить не спешит, кружит недолго и старается прыжком преодолеть разделяющее их расстояние, но он отталкивает его волной речной воды. Сердце постепенно успокаивается, хотя Олег продолжает выглядеть так, словно вздумал его убить. Он не знает, что у него в голове, и именно это и пугает. Вдруг он столкнулся с природными силами и потерял контроль? Или возненавидел его за то, что чуть не проиграл природе? Хоть он и чувствует лес, он не может знать, что происходило там и через какие чувства пришлось продраться Олегу. Пока он усиленно думает, волк забирается в воду и спокойно идет к нему, перепрыгивая через все волны или пригибаясь к самому дну, так что ему приходится отступать до тех пор, пока волны, посылаемые в Олега не начинают задевать и его. Он выходит на самую середину и чувствует, что дальше пройти просто не сможет, потому что в этой части реки течение гораздо ощутимее и его уже начинает потихоньку сносить. Он пытается оттолкнуть Олега, теряя самообладание от почти животного страха и сшибает его волнами, усиленными ветром. От такой волны его тоже сносит и выкидывает в место с самым сильным течением, с которым справиться он уже почти не в состоянии. Его относит на несколько метров, прежде чем он цепляется за рассудок и создает обратную волну, наконец выходя на берег в приличном расстоянии от начала их пути. Наглотавшись воды и околев от ледяного потока, он стоит и колотится всем телом, кожей ощущая разыгравшийся ветер. Волк бежит к нему и Сережа, выдохнувшись и перепугавшись от борьбы со стихией, снова швыряется в него листьями, веточками и прочим мусором, что лежит под ногами. Ветер обжигает кожу наравне с яростным желанием выжить. И он словно теряется в ощущениях и реальности. Этот волк больше не его ласковый Олег. Перед ним вновь враг, желающий его убить, и он будет бороться до конца. Пусть это стоит ему жизни. Он яростно пробивается в чужой мозг через защиту, кажется, надламывая ее, и нашептывает ему желание поскорее убраться отсюда. Но волк не поддается, кажется, обезумев от жажды крови. Подключив все свои ресурсы, Сережа вытягивает из почвы корни и заставляет их цепляться за волчьи лапы, но те перепрыгивают их, создает ветряную стену перед собой и посылает в него град из камней и воды. Волк отпрыгивает от камней и останавливается, словно что-то задумал, а Сережа кидается в лес, зная, что там безопаснее, чем на открытой территории. Он приходит в себя от страха, когда оказывается в теплых лесных объятиях и понимает, что за ним никто не следует. Он словно обезумел от ужаса и действительно считал Олега своим врагом. Он садится на землю и дает себе немного времени, чтобы окончательно прийти в себя и облегченно выдохнуть. Перед глазами стоит картинка, как он швыряется в Олега довольно крупными камнями, грозясь сильно навредить, если не убить вовсе. И это так страшно, что буквально пару мгновений назад он практически держал чужую жизнь в своих руках. Если бы не кинулся в лес, а продолжил кидаться камнями, все могло закончится очень плачевно. — Сереж, — шепчут за спиной, а руки заключают в надежные теплые обьятия. — Не кори себя. Это я виноват, прости, что так сильно перепугал тебя. Я даже подумать не мог, что так получится, когда напирал. Я был очень настойчивым, у меня в голове было только желание победить. — Прости меня, Олег, прости, — шепчет он и срывается, когда в голову ударяет осознание, что сейчас это он мог обнимать Олега, только уже мертвого. Он ревет в голос и совсем не может пошевелиться даже, чтобы развернуться и уткнуться в чужую надежную грудь, спрятав лицо. За него это делает Олег. Он пересаживается и вновь обнимает его, кладя его голову к себе на плечо. — Тшш, тише. Все хорошо, слышишь? Я в порядке. Ты в порядке. Я больше никогда не сделаю так, поверь мне. Я больше никогда не причиню тебе боли, больше никогда не напугаю так сильно. И никому не позволю, слышишь? Тшш. Сереж, все будет хорошо, веришь мне? — ласково шепчет Олег и гладит его по макушке, а он слушает и верит, конечно. Как можно не поверить, когда обнимают так заботливо, так ласково шепчут, так нежно гладят? Он постепенно успокаивается, а в груди растекается нежность. Олег часто целует его в макушку, в лоб, переплетает их пальцы и бережно целует уже их, и внешнюю сторону ладони, не переставая шептать нежные слова. Сережа слушает, впитывает каждое ласковое слово и крепко-крепко его обнимает, не зная, как правильно выразить всю свою благодарность и вспыхнувшую любовь, до этого неуверенно расцветающую под ребрами, там, где сердце. Он глядит Олегу в глаза и прикрывает веки, пытаясь сдержать новый поток слез, только уже счастья. Радостные эмоции после такой неконтролируемой волны животного ужаса, ощущаются гораздо ярче и значимее. — Я тебя люблю, — одними губами шепчет Сережа и прячет голову у Олега на груди, точно зная, что тот увидел. Он слышит, как у Олега резко начинает колотиться сердце и нежно улыбается, внимательно слушая. Это сердце любит его в ответ и стучит такт в такт с его сердцем. Тук-тук, тук-тук. Как звучит любовь? Если она как-то и звучит, то точно как ласковый хрипловатый голос Олега и как ритмичный стук его сердца. — Я тебя тоже люблю, Сереж, — справившись с эмоциями, говорит Олег и обнимает ладонями его лицо, заглядывая в глаза. — Ты мое солнце. Ты для меня все. Их лица так близко и все, о чем может думать сейчас Сережа это эти губы, что шептали ему так много ласковых слов, целовали его руки так нежно и бережно, словно они самое драгоценное, что существует в мире. Он думает лишь о том, как бы эти губы целовали его, как бы они ощущались. — Поцелуй меня, — шепчет он и тут же ощущает, как приятно пустеет в голове, когда Олег моментально выполняет его просьбу. Он цепляется за Олега, чувствуя, как кружится от всех нахлынувших ощущений голова, а Олег в ответ ласково гладит его по спине и держит его ладонь в своей, крепко сжимая. Их лица так близко, врываются в пространство друг друга, переплетаясь аурами так же, как они языками. Для него это все в новинку, он просто следует своему настроению и своим языком языку Олега. Они оба шумно дышат, придвигаясь так близко, как только могут, Олег прижимает его к себе, порывисто обнимая, а поцелуй плавно переходит в более яростный. Сережа хватает ртом воздух, когда получается, но ему все равно мало, и он почти паникует, стараясь усерднее дышать носом. Контролировать все свое тело внезапно становится так сложно, он концентрируется только на Олеге и почти забывает о том, что у него тоже есть тело. Олег напирает, прикусывает ему губы, шарит рукой уже под одеждой, а потом внезапно поцелуями спускается к уху, целуя уже за ним. Сережа резко выдыхает, а голос срывается, почти не издавая ни звука, но в ушах все равно звенит. Он старается вернуть поцелую нежность, но сбивается каждый раз, стоит Олегу провести ладонью по его коленке, ласково поглаживая. — Олег, — шепчет. Ощущений слишком много и ему уже становится плохо, когда Олег целует его в кадык, нежно прикусывая. Он отстраняется, встряхивая головой и чувствует, как бьет дрожью тело. — Хватит. Олег. — Я слышу. Слышу, Сереж, — выдыхает Олег, прикрывая глаза и пытаясь прийти в себя и успокоиться. Кажется, он правда слишком сильно разошелся. Сережа сидит у него на коленях и они оба не помнят, когда именно это произошло. Они медленно приходят в себя и поднимаются, чтобы наконец разойтись по домам. — Кажется, муж мне не светит, — пытается пошутить Олег, но Сережа корчит ему недовольную гримасу и резко приближается вновь, крепко прижимаясь и обнимая. — Я согласен, — шепчет Сережа, прикусывая губу, пытаясь подавить широкую радостную улыбку. — Я отвечаю согласием на твое предложение.