petrichor

      Ночью спадают оковы с человеческого сознания и просыпаются самые потаенные, самые глубоко зарытые человеческие желания.       Это влияет на всех без исключения. И на Т/И, и на него. Но как они пришли к тому, что девушка оказалась на его коленях, — никто сказать не может.       Вот кто бы мог подумать, что холодный, отстраненный и грубоватый днем Рюгуджи превращается ночью… в это.       — Ну же, давай, малышка, вот так, тебе же так нравится, моя дорогая, тебе так приятно… Давай, золотко. — Он кладет руки на ее талию, сильнее надавливая, отчего девушка вскрикивает и хватается ладонями за его плечи, начиная активнее тереться об его колено, желая получить такую желанную разрядку. — Вот так, умница, давай же, я же вижу, как немного тебе надо.       — П-папочка, я… т-так…       — Близко? — Он приподнимает ее за талию, отводит колено, не давая получить то, что она так хочет, и усаживает ее на разведенные ноги так, чтобы ее лоно не соприкасалось ни с чем.       — Попроси как следует, малышка, и тогда, может, я позволю тебе кончить на своих пальцах. Тебе же нравится, как они входят в тебя и двигаются внутри, да? — Он поглаживает твои бедра. — Нравится, да, детка? — Словно дразня, проводит ими по лобку специально, потому что знает, что она очень близка, буквально еще чуть-чуть, и кончит без рук.       — Кен, ну же, пожалуйста, сделай что-нибудь, ина… — не успевает договорить, чувствуя, как ладонь опускается на ягодицу, а затем еще раз и еще. Т/И прогибается в спине, вжимаясь лицом в его шею и тяжело дыша.       — Малышка забыла, как стоит обращаться? — Кен нежно оглаживает место удара. Рука у него чертовски тяжелая. Он также знает, что ты не против легкой боли во время секса, иначе и пальцем бы тебя не тронул.       — Папочка, пожалуйста… Мгх… — И она чувствует, как трещит по швам нижнее белье, отчего лишь сильнее жмется к его горячему телу, чувствует, как, не церемонясь, парень вгоняет сразу два длинных, красивых, таких, «мх… блять…», чертовски охуенных пальца, сразу начиная ими быстро двигать внутри.       По его руке, прямо к выпирающей на запястье косточке, стекает капля смазки, срываясь с нее же вниз.       Единственное, что может девушка в этот момент, — стонать его имя, забыв при этом собственное. А Кена это заводит даже сильнее, чем «папочка», потому что, вытрахивая из нее все мысли, он понимает, что все равно остается у нее в голове.       — Лучше, чем мой член? — она хныкает, брови сведены к переносице — всем видом показывает, что нет. Опаляет его кожу дыханием, сминает ее, оставляя еле заметные красные пятнышки, наслаждается вкусом.       — Господи, не лучше, пожалуйста, хочу твой член, ну же, войди… — тараторит еле слышно, на выдохе, но ему и того достаточно.       Он не Господь Бог, но для нее станет. Хоть богом, хоть дьяволом. Последует хоть в бездну или же собственноручно вознесет ее до небес — неважно. Главное, что будет рядом.       Вынимает из нее пальцы под разочарованный стон, одной ладонью приподнимает за ягодицы, стягивает джинсы и усаживает обратно… на колени.       — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, Кен, милый, я хочу. — Она обнимает ладонями его лицо, своими пьяными глазами, в уголках которых поблескивают слезы, смотрит в его гудронные, затягивающие, словно водоворот.       — «Пожалуйста» — что, дорогая? Я не понимаю, что ты хочешь? — дразнит, зараза, до последнего изводит. И ладно бы недолго, но идет уже второй час, как Кен вернулся домой и теперь доводит Т/И до края, подталкивая, но не давая получить такую желанную разрядку.       — Папочка, пожалуйста, я хочу кончить на твоем члене. — Одна слезинка скатывается по щеке до подбородка, и Кен слизывает ее, языком проходясь по соленой дорожке. — Я больше не смогу, не выдержу, умоляю.       Рюгуджи и сам понимает: больше дразнить нельзя, ведь грань между удовольствием и болью настолько тонка, что переборщить слишком легко.       Он подхватывает ее за бедра и аккуратно насаживает на свой член. Ноготки девушки до красноватых отметин впиваются в его плечи.       Сладкий стон и дрожь, проходящая по телу девушки, встряхивают и самого парня.       Ждет терпеливо, когда она, слабо качнув головой, позволит ему двигаться. И Дракен срывается. Встает, держа ее на руках, меняя их местами, так что теперь она находится в кресле, ноги закинуты на его широкие плечи, отчего срывает крышу окончательно — от этой узости и ее раскрепощенности перед ним. Кен начинает двигаться. До шлепков кожи о кожу, считая каждый ее вдох и выдох, перетекающий в стон, каждую слезинку, что стекает по щекам, каждое ее «быстрее», «пожалуйста», «глубже», теряется в ощущениях, тонет в ней.       Ни с кем до этого он не испытывал подобных чувств — когда хочется одновременно и на руках носить, и выебать до звезд перед глазами.       Он чувствует, что она уже на пределе, — не хватает чуть-чуть. Поэтому, поддаваясь какому-то непонятному порыву, на очередном толчке он просовывает в нее два пальца, а большим начинает массировать клитор.       Из горла девушки вырываются уже даже не стоны — она просто скулит на одной ноте. Потому что это слишком. И кончает она, содрогаясь всем телом, ноготками прочерчивая красные полосы по его плечам, вскрикивая звонко, и Рюгуджи кажется, что уши на мгновение закладывает.       Нет, это просто его собственный оргазм, который оглушает парня до тумана в голове и на мгновение все же выбивает из реальности.

***

      Т/И приходит в себя неспешно, словно выплывая из приятного сна, и уже хочет потянуться, как вдруг слух режут всплески воды с двух сторон, а на плечи ложатся теплые родные ладони, осторожными движениями их разминая и окончательно возвращая в реальность.       Она улыбается, приоткрывая глаза и запрокидывая голову.       — Я тебя не заслуживаю, — нежно улыбается, своими маленькими ручками поглаживая его бедра.       Он наклоняется к ее уху, не прерывая массаж:       — Не уберешь ручки — будет еще пара раундов. — Дракен уже, если честно, готов взять ее прямо здесь.       Но сделает ли он это? Конечно, нет.       Сказать, что Кен перепугался после того, как глаза Т/И закатились, а ее тело обмякло в его руках сразу после оргазма, — это вообще ничего не сказать. Перестарался.       А поэтому, пусть у него хоть колом сейчас стоит — и пальцем ее не тронет. Его любимой нужен отдых. И он ей в этом поможет.       Девушка лишь смеется на такую его «угрозу», но ладошки все же перемещает на свои бедра, так, от греха подальше. И, откинув голову на его грудь, просто наслаждается его уверенными, несущими в себе успокоение прикосновениями, снова проваливаясь в полудрему.       Парень, конечно, замечает ее состояние, а потому, решив более не медлить, просит ее не спать еще хотя бы чуть-чуть и помогает вымыться, наблюдая, как смешно кривятся ее губы, когда вода попадает на лицо.       А дальше он моется сам, помогает Т/И просушить волосы и, одев ее в пижаму, на руках относит в спальню, потому что Т/И от усталости чуть не навернулась на кафельной плитке, когда ждала, пока Кен наденет свои пижамные штаны.       И они нежатся под огромным пуховым одеялом в обнимку, пока в комнату через еле-еле приоткрытое окно проникает холодный, морозный воздух. Им нравится — дышать легче. И не заболеют, нет. Кен — просто потому, что со своим иммунитетом не знает такого слова, как «болезнь», а Т/И — потому, что парень рядом с ней буквально печка. Которая без устали кочегарит двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.       Они находятся в одной из многочисленных квартир Токио, а также в любви друг к другу. Да, ему действительно тяжело показывать свои чувства на людях. До сих пор, спустя столько времени, потому что вот такой он, и, наверное, эту его черту уже ничто не переменит.       Ведь он привык все доказывать не словами, а действиями. И кольцо, лежащее в ящике с его футболками, прямое тому доказательство.