Град пристальный

В отмëрзшей памяти не сохраняются звуки, видения, слëзы. Пусто, бесприютно в изглаженных из сердца воспоминаниях. Если человек погружается в провал, в тяжкий гул нарастающей жизни, его душа непременно меняется; такие искажения могут выплавлять героев и калечить робких, но некому поведать, как созревают они. Тайные движения сердца — лишь они знают, отчего сложилось лицо прямым, брови — ровными, ум — величественным. Потерявшийся в постели скальд не оставлял надежды тронуться в путь до зари, но слабая рука едва нащупывала посох. Камин остыл, крыша прохудилась; бродящий по дому с ломтëм еды, он корил себя и порою кричал — но никто не мог подать утешения силам его, которые скрылись в глубине человеческой. Немощь приходила за немощью, и так разучился он желать покинуть жилище. Торба торчала помятым мешком из прихожей. Едва не зацепляя еë ногами, скальд говаривал: — Ужо ведь будет тебе, и куда нам податься? Ещё размышляю. И в глухом остервенении проходили тягостные месяцы бессменной осени. Когда рыжее солнце скатилось за ноябрь, человек пролепетал: «умильно ли возгласить?» — и продолжил жевать заскорузлистую буханку, мокая еë в овощной суп. Ветер сквозь кроны слив стал влажнее. Скальд двинул бровями и почесал бороду. Хмыкнул. Продолжил смотреть в окно. Животных вокруг не было, разве что мыши иногда бегали по половицам да бродил по незасеянной земле за окном утлый ворон. Под вечер на горизонте показался яркий свет. Скальд нахмурился. — Кем бы ты ни был, уходи. Но огонь спел и ширился, озаряя гнилую солому на крыше и заплесневевшие книги на полках. Дрожь прошла по бедной хибарке. Нарастало, близилось сретение, и нельзя было отложить его. Скальд закрыл голову руками, роняя хлеб на стол. Появился херувим. — Возьми. Завтра же засветло отправляйся в путь. И вложил ему в руку нечто, и покинул нищие хоромы, оставляя трепетный след благоуханных святынь за собою.