Спрячь

      Он играет.       До пересохших треснувших губ и остановившегося тяжестью дыхания, до судорог в напряжённых и скованных ритмом пальцев, до алых пятен на скулах и следах утренней росы в уголках его глаз.       Люси спит.       Спокойно и тихо, а в туфлях её плещется талый снег и опрокинутый чай, в закрытых полупрозрачными веками глазах продолжает плясать пламя, живое и быстрое, и по-детски небольшие ладони её накрывают резные подлокотники.       А по комнате танцует история.       В клочьях разбитых сквозняком пламенных языков и восковых объятиях, что тая, рождают силуэты.       В узорах на окнах, где жар камина и сонного дыхания соприкасается с клеткой вечного холода.       Люси видит льва, колдунью, и большой-большой шкаф.       Мистер Тумнус различает росчерки нежной девичьей фигуры.       Она сидит у камина с книгой на коленях – повзрослевшая, расцветающая, – весело встряхивает растрёпанными волосами и просит сыграть, тянется к нему сквозь пламя, читает вслух старые Нарнийские легенды о нём самом и засыпает всегда ещё до того, как мелодия успевает закончится.       Она завязывает бант на спине и вторит его пляске – босые ступни тогда врезаются в бетонный пол, и Тумнус слышит приход весны.       Необходимо только спрятать.       И спустя несколько песен в его тихом доме появится солнце, юное и обжигающее, что смотрит в окна не извне, находит живые цветы под грудой снега и ждёт.       Его личная дочь Евы.       В этой музыке магии хватит на сотню двенадцатилетних девочек – в ней неизмеримая древность пронизывает каждую ноту, рождённая из волшебного инструмента волшебным существом.       Она зовёт к себе, она приманивает и опутывает, обещает страну чудес и остаётся до самого конца, даже когда девочки взрослеют.       Здесь тебе всегда будут верить, Люси, а теплые пальцы заплетут отросшие косы неизвестным узором.       Так что играйте, Мистер Тумнус, сэр.       До самой весны.