цинсинь

сяо накрывает рот рукой, чтобы не блевануть на месте, когда итэр заявляется на ваншу с цветами цинсинь. на путешественнике видно несколько царапин – заметно, что он лез высоко в горы, за несчастными цветочками. ради сяо. не будь адепту так хуëво от вида некогда любимых цветов, он бы даже улыбнулся, ведь те выглядели как никогда привлекательнее – то ли белее обычного, то ли пышнее, или ещë что-то. но сейчас сяо не в состоянии смотреть на них без отвращения. — ох, — итэр смотрит сяо в глаза, пока тот старается всë так же отвести взгляд, — тебе не нравится? — совершенно спокойно интересуется парень, — я думал, что ты любишь эти цветы, — итэр задумчиво смотрит куда-то вверх, переосмысливая то, о чëм он думал какое-то время. — да, но.. — сяо наконец подаëт голос, — не сейчас. то есть, они нравятся мне, но не сейчас, — адепт пытается найти подходящее объяснение своим словам и более-менее связано сформулировать предложение, но по непонимающему взгляду путешественника ясно, что с этим он справляется хреново, — в том плане, что... — сяо вздыхает, — они красивые. спасибо. итэр медленно кивает, но когда адепт протягивает дрожащие руки, чтобы принять подарок, путешественник цветы не отдаëт. вместо этого он кладëт их на перила балкона и напоследок выкрикнув «ещë увидимся!», бежит вниз по лестнице к маленькой подруге, ждущей его на первом этаже. сяо хочется поблагодарить итэра ещë раз – за понимание. букет останется лежать на перилах, пока его не сдует сильный порыв ветра. возможно один адепт сдует их сам. не подумайте, конечно сяо приятно получать знаки внимания от человека. точнее сказать, от любимого человека. это так, но сяо бы сейчас обрадовался больше даже шкуре убитого хиличурла или куску железа, чем цветам цинсинь. некогда его любимым цветам. теперь всë, что сяо чувствует, глядя на них – ненависть. жгучая, мерзкая, пробирающая до костей ненависть к цветам и к себе. а ещë страх ненависти. если бы кто-то знал, как сяо боится возненавидеть такого светлого и доброго человека, как итэр. его хочется обнимать, целовать, защищать, его хочется любить, но сяо боится его возненавидеть за свои чувства к нему. за то, что эти чувства делают больно и холодно. за то, что эти чувства заставляют выкашливать лепестки цветов, которые хотелось бы видеть только на горах и в вазах, но никак не оторванными частями с примесью крови на тëмных перчатках. во второй половине дня сяо снова будет складываться пополам, хватаясь за грудь и горло, проклиная цветы цинсинь и человеческие чувства. неужели всë, что он сейчас испытывает, – как ломаются его рëбра, как разрываются лëгкие и режет глотку – неужели всех этих страданий не хватит, чтобы искупить настягающую карму? не хватит, чтобы всë закончилось и жизнь адепта снова пришла в норму? неужели сяо до конца своих блядских дней обречëн разрываться изнутри и громко кашлять с чувством того, что вот-вот наружу выйдут все органы? неужели ему не позволительно испытывать хоть какие-то приятные эмоции? неужели даже стоящий за его спиной путешественник с застывшими в воздухе руками и глазами размером с монету не в силах как-то помочь? итэр тянет руки, словно под гипнозом и шëпотом зовëт адепта по имени. он шепчет очень тихо и очень много. сяо. сяо сяо сяо сяо сяо сяо сяо сяо сяо сяо. сяо не отзывается и тяжело дышит, жадно глотая воздух. он рычит и говорит, нет, скорее, приказывает, чтобы итэр не подходил к нему. итэр, вопреки его словам и здравому смыслу, как он и привык делать, подбегает к сяо так быстро, как только может и садится напротив него, топчась по лепесткам, из-за чего адепт, кажется, болезненно прошипел что-то. итэр хватается за чужие руки и пытается заглянуть в глаза. сяо старается сосредоточиться на словах, но всë, что он слышит обрывистый шëпот «почему ты не сказал... сяо... прости меня» и что-то ещë очень похожее на всхлипы. у сяо кружится голова, и он хочет спать. сяо смотрит на итэра мутным, затемнëнным взглядом. сяо хватается ладонями за лицо человека и притягивает к себе, чтобы быстро ткнуться губами в чужие. он на мгновение чувствует их приятное тепло и мягкость, они немного покусаны и обветрены, но хочется почувствовать ещë. однако сяо быстро отстраняется, чтобы несильно кашлянуть куда-то в сторону. итэр шокированно наблюдает как изо рта адепта течëт струя крови прямо на колени и пол. путешественник, кажется, не в состоянии испытать отвращения, когда он не находит выхода лучше, чем обнять адепта. итэр зажмуривается, доверяясь ощущениям. он чувствует, как руки сяо опускаются на его плечи и в один момент начинают через ткань одежды царапать их. сяо хрипит, а у итэра колотится сердце и жжëт горло от слëз. он слышит какой-то хруст или что-то очень похожее на хруст, а затем – как чужие руки ослабевают и обессиленно падают на пол. итэр замирает и смотрит на сяо, отстраняясь, не совсем понимая, что только что произошло. тело не держится само, полностью полагаясь на помощь путешественника. итэр икает и оглядывает адепта с ног до головы: у него широко открыт рот, откуда неприлично торчит ветвь какого-то кустарника с распускающимися бутонами, а его глаза всë так же темны. итэр шугается, когда ладонь трупа отстранённо дëргается. он отвык, но это нормально. он уже не в первый раз видит такие движения. он не знает, чем, но пытается себя успокоить, в эту же секунду находясь почти в обнимку со свежим трупом. это труп сяо, да? настоящего сяо? итэр нервно хихикает и смотрит на тело. это сяо. итэр хихикает чуть громче. затем плачет и кричит. кричит и плачет. на его крик бегут люди, работающие в ваншу, обычные гости и напуганная паймон. итэр жмëтся к телу сяо и кричит, рвëт горло. он хочет ощутить то же, что испытывал сяо. он кричит сильнее, пока не заходится кашлем и плачем. он начинает невнятно кряхтеть что-то на ухо сяо, но верр голдет с паймонн оттягивают испачканного в крови итэра. путешественник не успевает даже прокряхтеть признание в любви, так как в тот же вечер он теряет голос.