beast with two (or more) backs

Яшмус сидит прямо на каменном столе-алтаре, который сопровождает каждого жреца Ракшасы от рождения до смерти: там же, где тужилась роженица, потом примет все четыре обета – по количеству хвостов – будущий слуга Змея, там же омоют холодное тело перед тем, как бросить его в жаждущую пасть серебристой анаки, их храмовой змеи, окончательно объединив с богом. И теперь Яшмус сидит на алтаре, помнящем кровь и пот их предков, как ни в чем не бывало и болтает ногами. Джасу, в этот момент натиравший каменный пол мокрой тряпкой, в смущении отводит глаза. Хоть они и одногодки, Ракшас, похоже, подарил Яшмусу чешуйку со своего хвоста – тот уже принял сан высшего жреца, второго по важности после верховного. Наверняка ему позволено и большее, чем просто сидеть на алтаре. Джасу чувствует укол зависти – и что-то еще, непонятное. Чем выше взбираются по санам жрецы, тем больше становятся похожи на своего бога. Яшмус же сам будто змея: гибкий изгиб фигуры, раскосые глаза с едва заметно вытянутыми зрачками, тонкие хищные черты. Говорят, у верховного жреца даже чешуйки на щеках есть, но сам он никогда не видел. Солнце заходит, подчеркивая каждую линию тела Яшмуса, и это по странному... будоражит. – Вон тут пропустил, – Яшмус изящно взмахивает рукой, указав куда-то недалеко от своих ног. Джасу давит тяжелый вздох – он специально пропустил это место, чтобы не подходить к высшему жрецу так близко. Рядом с ним сердце быстро-быстро колотится. От страха – убеждает он себя, подползая ближе. В нос тут же ударяет острый запах полевых трав, которые жрецы раскуривают во время молитвы, а еще, едва различимо – пота. Джасу сглатывает. Когда он находится так близко, не коситься становится почти невозможно, и он чуть поднимает глаза. Яшмус задумчиво смотрит куда-то вдаль. Его глаза затуманены, а рот чуть приоткрыт. Мгновение – и меж ними мелькает язык, мазнув одной из половинок по уголку губы. Отчего-то под кожей пробегают мурашки. Змеиный язык. Яшмус действительно подобен богу. – Что такое? – вдруг спрашивает высший жрец, и Джасу понимает, что застыл с тряпкой в руках, и поспешно начинает тереть несуществующее пятно. – Хочешь что-то спросить? Правду говорят: от облюбованных богом ничего не скрыть. Вопрос застает врасплох, и Джасу неосторожно поднимает голову. Яшмус с интересом разглядывает его, покачивая вытянутой стопой. Надо бы извиниться и вернуться к работе, но когда еще выпадет такой шанс? Джасу нерешительно жамкает тряпку в руках. – Простите за наглость, миратэ, – наконец решается он, стараясь говорить как можно почтительнее, – но как ощущается змеиный язык? Яшмус выглядит удивленным – будто ожидал чего-то другого. Но недоумение на его лице быстро сменяет хитрая улыбка. – Ты ведь только через две луны примешь четвертый обет и перестанешь быть учеником, верно? Что ж, любопытство – похвальная вещь, – мягко говорит Яшмус, показательно медленно облизнув губы. Джасу следит, как загипнотизированный. – Что до языка: после ритуала его прижигают, так что, пока не заживет, есть мало что можно. Зато потом... ммм. Не просто единение с богом, но и очень удобно. Теперь уже черед Джасу удивляться. В рассказах о великой сути раздвоения и перерождении благодаря ему в свехчеловека об удобстве не было ни слова. Кстати об этом. – Миратэ, а правда, что границы мира расширяются? – спрашивает он. Яшмус усмехается и вместо ответа приоткрывает рот. Две половинки его языка то расходятся в разные стороны, то скручиваются, скользя друг по другу, как будто принадлежат двум разным существам. Губы Яшмуса начинают влажно блестеть от слюны. Джасу порывисто опускает голову. Его лицо горит, как при лихорадке, а низ живота наливается странной томной тяжестью. Что это? Джасу хотел бы оправдаться божественным трепетом или страхом, но на них новое чувство вообще не похоже. Яшмус мелодично смеется, наблюдая за его терзаниями. – Я могу управлять ими по отдельности, – будто объясняет он. – Почему ты опускаешь глаза, ирэ? От вроде бы привычного формального обращения учителя (более мудрого и вышестоящего) к ученику (менее опытному) под кожей бегут мурашки. Джасу кратко выдыхает: и правда, чего он разволновался, сам же спросил – и поднимает голову. Яшмус сидит, закинув ногу на ногу и подняв руку к губам. И, не отрывая от Джасу внимательного взгляда, проводит языком по коже, оставляя влажный след. Скользит между средним и указательным, вниз к ладони, то сводя, то разводя тонкие пальцы. В чужих глазах бегут веселые искорки. Джасу сдавлено и прерывисто вдыхает ставший горячим воздух. Тянущее чувство перемещается с живота чуть ниже, в пах. Он... не должен. Это неправильно! Яшмус в последний раз проходится по пальцам раздвоенным языком, почти наполовину погрузив их в рот, будто дразня, и опускает руку, разорвав ниточку слюны. Джасу подскакивает на ноги и отворачивается. Теперь кажется, что горит не только лицо, но и все тело. – Я пойду поменяю воду, – говорит он, не поворачивая головы и надеясь, что к его возвращению Яшмуса в храме уже не будет. Хотя и знает, что тот обязан проследить за уборкой и закрыть двери в молельню на ночь. – Прости, – голос Яшмуса звучит слегка обеспокоенно, но при этом – довольно. – Я слегка перегнул палку. Просто лицо ирэ такое забавное. Яшмус певуче протягивает последнее слово, и Джасу с удивлением чувствует что-то вроде злости. Или скорее уязвленности. Казалось бы, вся жизнь, проведенная в храме, научила его смирению по отношению к тем, кто выше саном, но в этот момент ему хочется "укусить" высшего жреца в ответ. Выбить почву из под ног. Как говорится, "подсечь хвостом". – А целоваться с таким языком тоже удобнее? – невинно говорит он, развернувшись. Просто чтоб Яшмус смутился и пошел на попятную. И дерзостью такое не сочтешь – сам ведь сказал, что любопытство похвально. Яшмус вздергивает бровь и начинает смеяться. Ни тени смятения на его спокойном лице заметить не удается. – Подойди и проверь, – вкрадчиво говорит он и добавляет: – В этой битве тебе меня не переплюнуть, змееныш. Джасу сглатывает. Попытки хитрить и манипулировать эмоциями всегда поощрялись среди младших жрецов Ракшасы: в конце концов, за способность целить чужие души – или же, наоборот, сломить человека – их и ценили. Но было самонадеянно ожидать, что высший жрец не заметит такого грубого приема. Что теперь? Отшутиться и забыть? Или идти до конца? Джасу никогда не мог похвастаться тем, что Ракшаса задел его хвостом при рождении. Чужие игры в интриги и хождение по острию его всегда утомляли – до сегодняшнего дня. Правду говорят: дети змеи – всегда змеи, и даже укус самых спокойных из них ядовит. Джасу делает осторожный шажок, потом еще и еще. С интересом следящий за этим Яшмус протягивает руку, как только между ними остается всего ничего, и нажимает большим пальцем на сомкнутые губы. Джасу размыкает их, чувствуя, как панически колотится сердце. Как далеко они зайдут? Яшмус наклоняет голову, и их носы почти соприкасаются. – А разве высшему жрецу можно, ну?.. – немного нервно спрашивает Джасу, в глубине души надеясь, что его просто проверяют. Яшмус фыркает. – Отречение от мирской жизни, нестяжание, послушание, пост... Я все перечислил? – высший жрец задумчиво выводит на коже узоры. – Про воздержание там ничего нет. Ракшас никак не ограничивал своих жрецов. Верно. Джасу не раз слышал, а иногда и видел, как другие утоляли свою "жажду". Но мимо него это все прошло как-то стороной. Тонкие холодные пальцы – будто тело высшего жреца такое же холоднокровное, как тела змей – перемещаются на подбородок. – Открой рот, – с хитринкой говорит Яшмус. На слабо берет. Джасу упрямо хмурится и слушается. Ну уж нет, теперь он не отступит. Высший жрец хищно щурится и обводит языком контур подрагивающих губ. Медленно, неторопливо, будто наслаждаясь дорогим блюдом. Джасу замирает, как кролик в кольцах питона. Яшмус усмехается, почувствовав, как сбилось чужое дыхание. Облизывает внутреннюю кромку нижней губы, прикусывает, чуть оттягивает. Все так же тягуче, не спеша, раздражающе осторожно, пока Джасу дрожит и ерзает от нетерпения. Будто специально. Змеиный язык лениво проскальзывает в рот. Джасу встряхивает, как от удара молнии, и он уже прикрывает глаза, когда Яшмус, кратко прижавшись губами, сразу же отстраняется. Джасу стискивает ноги в почти животном порыве и всхлипывает. Почему все это его так будоражит? То, чем они занимаются, по-детски невинно по сравнению с тем, что Джасу видел иногда в пустых коридорах. – Ну хватит, – скулит он, как ребенок, когда Яшмус дразняще задевает его язык своим – слишком быстро, чтобы насладиться, но достаточно, чтоб жар в паху захлестнул с головой. Верховный жрец бесстыже смеется, облизывая раскрасневшиеся губы. –Пожалуйста... Когда он успел превратиться из охотника в жертву? Непозволительно. Но так... сладко. Джасу мнется, чувствуя, как желание в нем мешается со стыдом. Яшмус загнал его в собственную ловушку. Верховный жрец хмыкает и притягивает к себе. Джасу вздрагивает – в этот раз чужие губы не спешат отстраняться. В этот момент Яшмус углубляет поцелуй. И Джасу сразу же понимает, что верховный жрец имел в виду. Тот действительно управляет обеими половинками отдельно. Потому что сейчас они скользят будто со всех сторон, вразнобой, но вместе с тем следуя какому-то внутреннему ритму. Яшмус движется мягко, но уверенно. Его руки ложатся Джасу на плечи, холодя даже сквозь одежду. Тот невнятно стонет. Раздвоенный язык переплетается с его собственным, то проталкиваясь глубже, то чуть отдаляясь, и от противоречивых ощущений подкашиваются ноги и кружится голова. Джасу теряется в ощущениях и времени, так что когда Яшмус медленно отстраняется, облизнувшись, он еще минуту стоит, как оглушенный. – Ну что, понял? – весело спрашивает верховный жрец. Джасу уверенно выпячивает грудь: – И-и ничего особенного, – хорохорится он, украдкой оттягивая мантию вниз. – И это все? Яшмус щурится, будто кот. – Конечно, нет. Такой язык может еще много интересных вещей. Говорит он, многозначительно подхватив край штанов Джасу. Тот мгновенно вспыхивает и, чуть не опрокинув ведро, выбегает прочь. Вслед ему несется заливистый смех. Останавливается в коридоре, прижав ладони к пылающим щекам. Один-ноль в пользу Яшмуса. В этот раз Джасу проиграл. Но война, начатая ими сегодня, еще не закончена.