Нечистая, неведомая и крестная сила

«Я думаю, только жестокий русский деспотизм мог породить таких людей. По доброй воле пойти на жизнь, полную мучений, и в конце концов на смерть только ради блага других — такого мученичества, я думаю, не знала ни одна страна, кроме России. История изобилует мучениками, но, кроме русских, я не знаю таких, которые, отдавая все, совсем ничего не получали бы взамен. Во всех других случаях, которые я могу припомнить, есть намек на сделку. Я не говорю о кратком мученичестве, о внезапном самопожертвовании во имя высокого идеала в минуту восторженного порыва, почти безумия, — я говорю лишь о героизме совсем иного рода: об этом поразительном, сверхчеловеческом героизме, что прямо смотрит вперед, через годы, в ту даль, где на горизонте ждет виселица, и упрямо идет к ней сквозь адское пламя, не трепеща, не бледнея, не малодушествуя, и твердо зная, что на его долю достанется одна только виселица»

М. Твен

***

Петербург, 188* г.       Январь. Город будто искрит в преддверии Рождества. Снежный вихрь проходит по ночному Невскому проспекту, засыпая каменную кладку подтаявшими неровными комками, в которых вязли ноги прохожих.       Поток людей был изрядный к концу рабочего дня: уставшие промерзшие рабочие в тонком пальто и сапогах контрастно смотрелись на фоне гогочущих парочек розовощеких девушек в мехах, идущих под ручку с развеселившимися юнкерами. Дети толпились у витрин магазинов, рассматривая вечно зелёные ели, украшенные белыми обрамленными золотой нитью бантами, тонкими свечами и пушистыми гирляндами. Необычную изюминку этой картине добавляли деревянные немецкие игрушки, что были весьма дорогим удовольствием.       Шум из-за ржания лошадей, впряженных в повозки и телеги, разбавлял гомон людей. К одному из доходных домов, что плотной аляпистой стеной обрамляют проспект подъезжает бричка и из неё тот час же выскакивает господин, махая извозчику трогаться с места.       Господин этот Олег Давидович Волков — отставной капитан, давеча вернувшийся со службы и лихо постигающий прелести столичной жизни.       На вид был крепок и гибок, как ивовый прут, что присуще для людей служивых. Лицо угловатое и смуглое, глаза чёрные, а нос широкий с ели заметной горбинкой, — своеобразная черта для рода тюркских князей, хоть княжеский титул его семья давно и не имела.             Олег Давидович же среди своих сослуживцев производил впечатление спокойного и собранного, отличался «собачьей верностью» и стойкостью убеждений. К концу своей срока остался и служить дальше. На вопрос почему так, отвечал сухо — едва ли кто-то ждал в родном городе. Беспрекословное подчинение, которое ценило его командование, сыграло с ним злую шутку. Отслужив еще пару лет «верой и правдой», ближе к русско-турецкой, его назначили командовать отрядом, где с легкой руки судьбы произошел бунт и дедовщина.        Выжил капитан, лишь чудом — лишь за это некоторые стали шуточно называть Енохом . С изрешечённой грудью, пролежал в лазарете под присмотром сестер милосердия неощутимо быстро. В последствии же получил медаль и отставку по состоянию здоровья, а так же имеет своего какого-то дохода рублей триста в 230 рублей в год, в добавок выделенную квартиру в Петербурге. Вспоминать об этих годах не любил, и не охотно делился этим даже будучи пьяным в «Кюбе», что часто посещал.       Мужчина, запахнув бекешу, стремительно направляется к арке, прямиком во двор. Гам, напоминающий о кипящей жизни Невского проспекта вне стен дома, стихает. Корежащий скрип металлических петель бьет по ушам, прорезая тишину. Дверь приоткрывается, заманивая ступить внутрь. — Задержались же вы, Олег Давидович, — говорит студент, пропуская его внутрь.       Выглядел тот совсем уж устало, осунулся, точно что-то изменилось с их последней встречи пару лет назад. И это «что-то» — разбитое сердце, как выяснилось позже, — впредь, прошу вас, не опаздывать столь сильно. — Извините, Хрисафан Васильевич, — отдышавшись, сказал мужчина, — гнал как мог. Хрисафан на это лишь кинул взгляд и направился к лестнице, молча призывая его последовать за ним к квартире.       По пути Волков не без восторга рассматривал стены и окна, поражаясь красотой внутреннего убранства доходного дома, хоть он ничего в этом не смыслил, в виду своей незаинтересованности.       Всё же после возвращения такие вещи, как парадная, стали ценится больше, потому что в них чувствовалась та былая роскошь в которой Олег прожил юные годы. Больше внимания привлекала белая лепнина с витиеватыми узорами по краям стен с кариатидами, что подобно атлантам, держали в белоснежных руках каменные вазы. Свет от люстры падал так, что казалось будто лица их исказились в гримасах ужаса от заточения в этих стенах и бесконечной усталости — эта пытка не закончится. Лестница казалась длинной и бесконечной, закручивающая спиралью вверх, а путь по ней тяжелее, чем крестный путь Иисуса Христа.       Возможно, в его доме было так же? Содержание доходного дома выходило прилично, как и стоимость квартиры, сказать и подобного в Петербурге было и прям таки много. Большинство жильцов ставили койки на своей части комнаты и сдавали её, например, рабочему, или посменно спали на одной. В квартире, где проходило собрание жили: де-юро — двое, а де-факто — каких-то шесть студентов какого-нибудь Политехнического университета в тайне от хозяйки делили комнату.       Не только место собраний менялось из раза в раз, но и лица, что их посещают. Волков и не старался их запоминать — все было в письмах с приглашением, что после сжигались для пущей конспирации. Из старых же знакомых в их котерии остались лишь несколько, коих можно пересчитать по пальцам одной руки, но обязательных «знакомств» членам и не требовалось. Они все — единомышленники и частью общего светлого будущего для всех.       Переведя взгляд с обстановки на спину Хрисафана Васильевича, Олег пожираемый любопытством и скукой хрипло спросил: — Слышал, что вас погнали с дома Марьи Дмитриевны?       Студент молчит некоторое время, а после останавливаясь прямиком у двери. — Давно ли повадились собирать сплетни, Олег Давидович? — открыл дверь квартиры, пропуская Олега вперед.       В ответ Волков лишь слабо улыбается, и заходит внутрь, не дожидаясь иной реакции от собеседника.

***

      Кажется, что вся подпольная жизнь Петербурга кипит здесь: от «зеленых» студентов, заканчивая бывалыми служивыми псами.       Хоть и не без скуки, но с теплотой вспоминал время учебы в Императорской Петербургском университете куда пристроил его дядя «по знакомству», ведь «…юноша смышленый», «…какой он после этого дворянин без достойного образования». «Какое торжестево готовит Древний Рим» — промелькнула мысль в голове. Все взгляды были устремлены в центр гостинной. Стоя прямиком на столе, мужчина — как бы сказали, шаблонный петербургский европеец, приятной наружности, пылко произносил речь. Речью это будто и не было, а только тягомотная тирада из вульгарной пьесы, хоть и не без местами лишнего краснобайства. Внешне — безумно красив, по мнению Волкова, сказать даже дьявольски. В голове мелькнула мысль лишь о том, что мещан мало прельстят такие разговоры, и воспримут они скорее его либеральничество, как шарлатанство и аберрацию. Мгновение. И все замолкает, один оратор сменяется другим, как постовой. Тот был постарше и суховат. Совершенно не в его вкусе. Волков лишь хмыкнул, потеряв окончательно всякий интерес. К мужчине стали подходить разного рода знакомые засвидетельствовать почтение. Они были довольно дружелюбно настроены, а мужчина более нейтральным к рукопожатиям и разговорам. Помявшись ещё пару минут, он решил, что будет правильней уйти в какое-то более тихое место, и попытаться найти Халтурина, что его сюда пригласил в срочном порядке. Стоило лишь отвлечься на секунду, и вот, уже кто-то столкнулся с ним.

***

От Разумовского не скрылась заинтересованность людей к зашедшему. Он подчас поглядывал на нового посетителя, наблюдая, как он здоровается с другими. На нем было простое тёмное пальто, и он казался напряжённым, будто неловко себя чувствовал. Это только привлекло Разумовского ещё больше. Сергей же недолго был увлечен, отвлёкся на знакомую, что тоже появилась в квартире. Он под общий гул слез со стола, где вещал о народной диктатуре (даже немного зацепился ногой за скатерть), уступая место другому оратору. Разумовский было направился к знакомкой и не заметил как загадочный мужчина столкнулся с ним плечами. Мужчина лишь ведёт плечами и осматривает Разумовского немного подозрительно, будто присматриваясь. — Простите, не заметил вас. Сергей стал внимательно осматривать мужчину перед собой. Он был достаточно близко, чтобы лучше разглядеть детали — карие глаза и широкие плечи, которые скрывал тёмный и не сильно хорошо сшитый костюм. И, конечно, высокий рост, по крайней мере он выше Разумовского. Мужчина протягивает свою руку в кожаной перчатке для рукопожатия: — Прошу вас! Я как раз заимел желание познакомиться с вами. Разумовский слегка нахмурился и внимательно посмотрел на протянутую руку, а затем крепко пожал её. Ему было интересно, чем так привлёк его этот господин. — Сергей… Сергей Разумовский, — Сергей смущённо косится на долгое рукопожатие, желая уже расцепить руки. Видимо мужчина напротив засмотрелся (на него ли?), пытаясь выцепить взгляд Сергея. Ладонь остаётся на несколько секунд в руке незнакомца, и, забавы ради, он целует тыльную сторону. Сергей оцепенел и его лицо вспыхнуло. После же замер. Его глаза расширились, когда тот нескромно поцеловал его руку. Чужие губы ощущались на его коже неестественно, и Сергей не смог отвести взгляд. Это был такой простой жест, но почему-то он чувствовал тепло, разлившееся по его руке. — А-а вы? Могу ли я узнать ваше имя? — Разумовский наконец-то смог вымолвить, когда мужчина отпустил руку. — Капитан в отставке – Олег Давидович Волков. Разумовский внимательно посмотрел на Волкова, пытаясь уловить больше деталей по мере того, как представился незнакомец. Капитан в отставке? Это звучало довольно интересно. Как любила поговаривать бабушка Сергея, склоняя его к военной службе: «за Богом молитва, а за Царем служба». — Капитан Волков… — повторил Разумовский, а затем слегка поклонился, — Ваше благородие, рад знакомству. — Всякий тут службист, а на Скалозуба быть похожим не стремлюсь, потому без обращений.