just add some friction

      У каждого должны быть свои слабости. То, что делает человека уязвимым, чувствительным… то, что можно потерять самому, или то, что может заставить тебя чувствовать себя потерянным. Слабость, иногда перерастающая в зависимость… То, ради чего ты можешь пойти на очень и очень многое. Это безусловного есть у всех.       Или кто-то…       Сейчас, шагая по длинным коридорам закулисья, Паша уверен, что его персональная слабость и зависимость — адреналин. Публика, крики толпы, та отдача, которую он получает каждый концерт… всё это настолько будоражит, что с каждым разом становится всё более сильной мотивацией выходить на сцену.       Ведь всё, что происходит на сцене, ни капли не становится всё более жизненно необходимым с каждым разом, конечно же нет. Не становятся всё более важными во вселенских масштабах касания, крепкая хватка в волосах — хвала всем богам, что не на шее — и прочие прелести этой бренной жизни. Паша до сих пор искренне верит, что его зависимость — это реакция зала на то, что творится на сцене, и ни в коем случае не иначе.       И сейчас, лишь ускоряя шаг по всё никак не кончающемуся коридору, парень продолжает гонять эти размышления, закрепляя у себя в голове стальными болтами «правильные» мысли, не давая себе слететь с катушек после очередного концерта.       Ох, это шоу было чертовски хорошим. Это — мнение зрителя, а ему Паша верит безоговорочно. И нет, дело явно не в том, что по всему телу до сих пор дрожь, не в том, что по всей коже — призрачные касания, которых то ли хочется и не хватает, то ли как раз наоборот — хватит на целую жизнь вперёд. Зная себя, Паша мог бы и признать, что первое. Слишком мало всего и с каждым разом аппетиты всё больше… Это сейчас про концерты, конечно же. Про большую аудиторию, чем есть сейчас, про новые площадки…       Ни в коем случае не про то, как не хватает тактильности и как хочется выть от нехватки касаний абсолютно везде. На лице — довольная ухмылка, перерастающая в улыбку до ушей, ведь шоу отыграно, и сейчас единственной целью, кроме тонны мыслей, является дойти — если не добежать — до гримерки, чтобы первым оккупировать небольшой диван. Будто бы сейчас возможно усидеть на месте.       Гул толпы всё ещё стучит в ушах, так что абсолютно не кажется абсурдной попытка не упасть прямо посреди коридора, прислонившись к стене. И сейчас Паша просто стоит и кайфует от того, как холодный бетон впивается в спину, ведь хотя бы так шум в ушах утихает, а улыбка расползается всё шире. Словно неожиданно настигло безумие, если бы Паша уже не знал, что сошёл с ума ещё тогда, когда чужие руки впервые зарылись в его волосы прямо на сцене, неприятно оттягивая. Определённо, крыша у него поехала ещё тогда. А может быть, и не у него одного.       Это лишь подтверждается, когда из ближайшей двери выходит Юра — виновник торжества безумия в голове Паши, и озирается по сторонам с точно такой же улыбкой, как у Личадеева, и с точь-в-точь блеском в глазах.       Без лишних вопросов Паша в два шага оказывается уже за той самой дверью, откуда выглянул Юра, не соврать бы, всего пару секунд назад. Но сейчас, после двух часов на сцене, концепция времени явно устаревает, становясь не сколько непонятной, сколько ненужной. Ноги не слушаются, в ушах кроме гула толпы — собственное дыхание. А сейчас ещё и не свой голос, такой манящий… не зря ради него сегодня полный стадион народа.       Но что ему говорят, Паша не понимает, полностью утопая в ощущениях, ведь сейчас дверь захлопнута, а вокруг лишь четыре давящие стены и… Юра. Его обволакивающий голос, его руки, его касания… он везде. Это ещё один персональный концерт для Паши.       — Как тебе концерт? — словно между делом спрашивает Юра, глядя в затуманенные глаза напротив. Вокруг — невыносимо жарко, воздух словно пропитан пламенем, и только у Паши поблажка в виде вновь давящей бетонной стены за спиной.       — Просто отлично, — находит силы ответить Паша, глядя на наглую ухмылку напротив. Его собственные руки уже давно на чужих плечах, притягивают ближе, несмотря на жар вокруг. А Юра ведёт по чужим рукам, лежащим на собственных плечах, словно любуясь чистотой кожи без тысячи чернильных рисунков, и тут же спускается от плеч ниже, останавливаясь на талии.       Сейчас можно себе позволить прижиматься ближе, хвататься словно за спасательный круг, вжиматься грудью в торс напротив, желая быть ближе, вжимая в стену и, наконец, окончательно срываясь с цепи — оставляя поцелуи на шее. Накинутая наспех при уходе со сцены майка ни капли не мешает, и Юра оставляет кроме пары поцелуев множество засосов и укусов, спускаясь ближе к плечам и груди, так, чтобы можно было прикрыть очередной рубашкой.       На диалоги больше сил нет, да и не нужны они. Сейчас единственное, что важно — это касания, поцелуи, укусы, быть ближе, трение.       В очередной раз прикусывая кожу в районе ключицы, Юра одну руку с талии поднимает к исцелованной шее, слегка сжимая, пока лишь обозначая присутствие, а второй притягивает за талию ближе, вжимаясь стояком в чужой пах. И наградой тут же слышится несдержанный стон, ведь Паше сейчас никаких усилий не хватит сдержать свою чувствительность после концерта, да он и не пытается. Ему так сносит крышу с Юры, ведь тот сейчас слишком близко, из-за чего так хочется большего… и сейчас очередь Паши рвать цепи.       Одной рукой он поднимается от татуированного плеча, проводя кончиками пальцев по щеке, привлекая внимание, и… тоже целует, но уже сминая губы и отвечая лаской на ласку, проходясь языком по кромке зубов, толкаясь языком чуть глубже. Развязно целуя, ведя хотя бы здесь, Паша лишь притягивает за шею ближе, второй рукой спускаясь по оголённому торсу Юры и доходя до ремня брюк. Самая ненавистная сейчас вещь — именно он, так что нужно скорее от него избавиться.       Голова идёт кругом от таких поцелуев, а Юра и сам пытается расстегнуть свой чёртов ремень, наконец, откинув его в сторону. Это сейчас волнует меньше всего, ведь Паша так близко, так отчаянно толкается навстречу, потираясь уже вставшим членом через слои одежды…       Решив, что они оба не в силах больше терпеть, Юра резко разворачивает Пашу лицом к стене, разрывая очередной мокрый поцелуй, и прижимается стояком к заднице, начиная толкаться вперёд, потираясь о чужую задницу сквозь одежду, что-то шепча на ухо и слушая стоны, ведь вторая рука уже легла на член Паши, в темпе надрачивая через такую лишнюю сейчас ткань брюк.       В этот момент так на всё похуй, так не хочется ни о чём думать, да и не получится скорее всего, поэтому Юра лишь быстрее потирается о Пашин зад, наконец, расстёгивая ширинку его брюк, лишь быстрее надрачивая. В награду — стоны, выслушивать которые, удивительно, не самое главное наслаждение. Главное наслаждение начинается тогда, когда ладонь ложится на шею, а вторая рука не перестаёт дрочить, вот тогда, глуша стоны, и начинается удовольствие.       И долго этого Паша явно не выдержит. Если он думал, что это после концерта слишком много всего, то он ошибался. Сейчас — просто невозможно много ощущений, чувств, касаний, слов… Удивительно, как Юра ещё в силах говорить, пусть даже так тихо и такие развратные вещи.       Не продержавшись и десяти минут с того момента, как дверь этой комнаты захлопнулась, Паша кончает, громко простонав. Ну, настолько громко, насколько позволяет рука на собственной шее, за которую он цепляется так, будто от этого зависит его жизнь.       Следом за ним кончает и Юра, не успев даже расстегнуть брюк, вот блядство…       После совместного протяжного стона — тишина. В ней — только отдышка и тяжёлое дыхание.       Именно это Паша и может назвать зависимостью. И сейчас дело не касается концерта.