Северная готика

Я наблюдал, как за окном автобуса вьется серая полоса горного серпантина, с каждым оборотом колес приобретавшая всё большее количество метров. Выглядел серпантин так, что мысль о случайной аварии в горах непременно приходила каждому, кто смотрел на эти змеящиеся изгибы, и мне тоже приходила эта мысль, но я воспринимал её равнодушно и в какой-то степени даже холодно. Отправляясь на отдых, я взял с собой минимум необходимых вещей, деньги и "Процесс" Кафки в мягкой, уже потрепанной из-за моей неряшливости обложке. Для летнего отпуска литература была, мягко говоря, неподходящая: жизнерадостным сюжет назвать было сложно, да и автор психическим здоровьем не отличался , однако выбор книги легко объяснялся странным состоянием, в которое меня в последний месяц затянуло, будто в склизкую, удушливую трясину. Я и раньше не был оптимистом, а в этом месяце мое мировосприятие по непонятным причинам приобрело более черный окрас, и его базовым компонентом стало неверие во всё то, что раньше хоть и казалось сомнительным, но всё же воспринималось как норма. Любовь стала казаться неврозом, неприятным багровым осьминогом с черными жилками, который одним лишь чавкающим прикосновением щупалец заставляет человека предавать рациональное мышление и беспричинно страдать. Смысл жизни - я и раньше не видел его, что почему-то совсем не мешало мне успешно существовать, чего-то достигать, что-то постоянно делать. Я не совсем понимаю, откуда же, в таком случае, берется жизнелюбие у человека, но предпочитаю объяснять это инстинктом выживания. Потому и решил сменить обстановку. Переехать в горы я, конечно же, не мог по причине скудных заработков, но мог пожить там недели две, чтобы отдохнуть от окружающих и насладиться тишиной. Там не должно было найтись людей, с которыми я начал бы конфликтовать, чтобы возник повод извиниться, извиниться как можно более самоуничижительно. Такое желание стало часто одолевать меня, впрочем, оно было со мной всю жизнь и всегда мешало, пока я не понял, для чего же я все-таки ссорюсь с довольно неплохими людьми. Теперь же я его более-менее контролировал, скажем так, ограничивал одной комнатой, но иногда оно становилось сильнее, и подобные мысли возникали у меня при общении с любым человеком. Естественно, я не ругался, потому что знал, откуда всё идет. Однако все эти стремления, оставаясь лишь в воображении, непредсказуемо превращались в свою противоположность, и мне страшно хотелось обругать кого-нибудь, чтобы увидеть обиду у собеседника и этой обиде порадоваться. Теперь я надеялся, что мое странное состояние оставит меня в покое, что отдых от людей поможет мне. Заселившись в номер, я отказался от групповой экскурсии и заперся на весь день, в течение которого дремал, то и дело пробуждался, пытаясь восстановить в памяти ускользающее сновидение, терял этот образ окончательно, а затем снова засыпал. Проснулся я ближе к вечеру. Никуда выходить всё еще не хотелось, поэтому я вернулся к книге, которую невозможно было читать в автобусе из-за неровных дорог, заставлявших текст прыгать перед глазами. Я вернулся к моменту, на котором остановился: Йозеф К. в отчаянии скупал у Титорелли однообразные, похожие друг на друга, как близнецы, степные пейзажи. Мне вдруг подумалось, что встреть я в этой гостинице какого-нибудь сумасшедшего художника, который был бы в состоянии вернуть мне душевное равновесие, я бы не только скупил все его картины - я бы его до конца жизни обеспечивал. Впрочем, это я сейчас так говорю, а в моменты унижения или злости мне обычно кажется, что лучше этих мгновений ничего не может быть, что надо эти мгновения запомнить, чтобы потом вспоминать и перебирать в памяти, как замужние дамы перебирают письма, полученные в свободной молодости от молодых людей разной степени развязности и одержимости. Пейзаж за моим окном был совсем не степным, я даже слегка проникся его красотой и решил завтра же выйти из комнаты и прогуляться. Так как я уже выспался днем, мне ничего не оставалось, кроме как сидеть ночью, думая обо всём подряд, и пить крепкий чай. После обеда я решился пройтись по окрестностям, и это желание было настолько сильным, что во время прогулки я дошел до горной реки. Какое-то время я бросал булыжники в воду. Камни мгновенно исчезали среди бурных потоков пены и шли ко дну. Заметив, что в этом занятии есть что-то тоскливое, я решительно направился обратно в гостиницу, разглядывая по дороге окружающие меня горные массивы. Массивы были покрыты малахитовой порослью молодой травы, кое-где встречались сплоченные группы ярких в своей свежести и молодости деревьев. Но одна группа отличалась тем, что не была свежа и молода. Из-за своей удаленности от меня и отсутствия листвы эти деревья больше походили на игрушечные каркасы. Рыжие скелеты, ветви которых тянулись вверх, будто бы теснились друг к другу, осознавая свою деформированность, разрушенность и несоответствие окружающему пейзажу. Через синие стекла темных очков это зрелище выглядело менее болезненным, возможно, по причине того, что мир вокруг приобрел холодность и среди этой синевы костлявые деревья не выглядели изгоями. В середине пути я споткнулся. Посмотрев под ноги, я понял, что возле моего ботинка из земли торчит кость. Я был любителем подобных вещей, поэтому смог оценить красоту этого найденного фрагмента чьей-то уже несуществующей жизни. Это, конечно, не был человек, вероятнее всего, кость принадлежала лошади. Выглядела она довольно изящно: в основании, точнее, в том, что я посчитал основанием, вырисовывались четыре небольшие ножки, окаймляющие довольно широкое сквозное отверстие. Эту кость можно было даже использовать в качестве подставки для карандашей, а не просто держать на полке для услаждения моего странного эстетического чувства. Я убрал кость в карман, чтобы по возвращению домой продержать её некоторое время в спирту - грязный, жемчужно-бурый цвет кости требовал этого. Оставшуюся часть дня я с удовольствием провел в номере: хоть пространство и было открытым, обжигающий ветер всё равно проникал в любой, даже затенённый уголок. В четырех стенах было определенно комфортнее. Вы помните, я говорил в самом начале, что не планировал с кем-то тесно общаться, однако жизнь - вещь слишком сложная и непредсказуемая, хотя сейчас я уже понимаю, почему тогда решился пойти на контакт. Я столкнулся с ней в коридоре, и при первом же взгляде она мне не понравилась. Веки, казавшиеся слишком огромными, а оттого тяжелыми, грудь, плотно обтянутая пестрым цветастыми платьем, крепкие в голенях и чуть кривоватые ноги - всё в ней производило какое-то мерзкое впечатление и вызывало ассоциации с равнодушной коровой. К своему несчастью, она не была тем человеком, перед которым мне хотелось бы унижаться, хотя в унижении перед такой дурехой определенно было бы много стыда и грязи. Однако я всё же был эстетом. Дуреха представилась Леночкой и предложила пойти в уличное кафе. Что-то в тот момент пошло не так, потому что я согласился и даже вытерпел несколько часов с ней, с этой Леночкой. Она без умолку разговаривала о своих мелких проблемах, которые несомненно казались ей очень важными и нерешаемыми. Леночка была несколько полна, да и видел я её через уже привычные мне синие стекла, так что сейчас она была похожа на распухший труп, который почему-то поднялся со дна реки и пришел в это кафе, где слишком противно и сладко пахнет свежей сдобой. Я даже что-то отвечал ей, придумывая соответствующие случаи из своей жизни, потому что не хотел рассказывать ей о моей жизни, не хотел, чтобы она имела какое-то отношение к моему илистому, но всё же терпимому прошлому. Я даже позволил себе иногда смеяться, и это казалось Леночке искренним, хотя природа этого смеха была механическая - за двадцать семь лет я научился смеяться именно тогда, когда это от меня требовалось. Она почему-то заинтересовалась мной, и это было странно, потому что я бы ни за что не виделся с таким собеседником, как я, более одного раза. Возможно, из-за того, что я знал себя слишком хорошо. Но Леночка не знала и искала общения со мной. Так прошла неделя: я гулял в одиночестве по горам, виделся с Леночкой и спал. И к концу этой недели стало ясно, что Леночка успела вообразить себе, что у нас роман, что я что-то чувствую к ней, что даже есть какие-то перспективы. Наверное, она никогда не знала ласки, раз приняла мою вежливость и искусственный смех за великую любовь, но мне не было до этого никакого дела. Я решил довести начатое до конца, ведь ничто не мешало мне это сделать. В один из вечеров я подкрепил выдумки Леночки прогулкой на обрыв, где фотографировал её на фоне раздваивающейся реки, и надо сказать, что река была лучшим элементом фотографии. Пока мы шли по тропе обратно в гостиницу, я с притворной нежностью нарвал Леночке букет из каких-то мелких белых полевых цветов и крупных лиловых бутонов, названия которых я не знал. - Ты что делаешь, - возмутилась она, но больше для виду, - это же редкие, они в Красную книгу занесены. И приняла букет со скромной, однако вместе с тем и многообещающей улыбкой. Я улыбнулся в ответ. Вечером она зашла ко мне в номер, делано стесняясь, пригласила к себе, и я, конечно, понял, с какой целью, ведь только этого и добивался. Без платья Леночка не произвела лучшего впечатления, но это мне не особо помешало. Я потом долго смотрел на неё спящую, понимая, что вызывает она у меня теперь еще большее омерзение, чем при первой встрече. Её груди стали казаться мне скоплениями жира, который, если бы не кожа, непременно оставил бы на моих ладонях неприятную липкость. Да и сама Леночка сейчас походила на тушу животного, мерзкую, холодную, чернеющую в темном помещении на фоне белого кафеля, тушу, которую вот-вот снимут с крюка и отправят под мясницкий топор, чтобы разрушить её прежнюю целостность. Уходя от Леночки, я не стал её будить и захватил с собой подаренный мной пучок полевых цветов, который торчал из небольшой банки, стоящей на тумбочке. Я долго не знал, как его везти, чтобы цветы простояли хотя бы два дня, а потом плюнул на это и вложил букет меж страниц "Процесса". Уехал я на первом же утреннем автобусе и полагал добраться домой уже через двое суток, однако одно обстоятельство сильно задержало меня в пути. На том самом серпантине, который так сильно притягивал мой взгляд перед приездом, случилась авария. Автомобили не слетели вниз, нет, они врезались в ограждения, что, впрочем, не могло облегчить агонию умирающего водителя. Со своего места я мог видеть лишь его ноги, которые беспрестанно дергались в конвульсиях, и два изувеченных железных каркаса. Было странно воспринимать ноги без человека, и хотя я мог увидеть водителя, выйдя из автобуса, делать этого я не стал, поскольку день был слишком жарким. Воздух будто бы раскалился и от этого совсем прекратил движение, поэтому я остался на своем месте. Заняться было совсем нечем, поэтому я снова собрался вернуться к жизни несчастного Йозефа К., однако увидел между страниц полевые цветы, которые теперь уже были сплющены, сдавлены до безобразия, и вспомнил о Леночке. Честно признаюсь: я думал о ней с некоторым злорадством. Мне даже пришла в голову мысль о том, что она, может быть, уже совершила самоубийство или же совершит его в ближайшее время. Я не знал, какой способ смерти предпочтет Леночка, поэтому стал представлять её мертвую, в различных обстоятельствах. Грузное тело, лежащее в окровавленной ванной этого номера с дешевыми васильковыми обоями, прилипший к крупным ляжкам цветастый подол смотрелись гораздо лучше варианта с повешением, который, как известно, сопровождается физиологическими отправлениями. Жаль, что я не мог узнать этого. Что я подумаю, если она всё же убьет себя? Если совершит самоубийство из-за меня? Но я не мог дать точного ответа. Больше мне о Леночке думать не хотелось, поэтому я устало откинул голову на спинку сиденья и скосил взгляд за окно. Возле ограждения росли яркие желтые цветы, название которых я, городской человек, знал. Это была сурепка, её четырехлистные несколько лимонные бутоны резали глаз, а за россыпью сурепки темнела бездна, над которой вдали тянулся серый серпантин.