Trente

Рану исполняется тридцать. Он носит классические лакированные туфли, пиджак-тройку и сигареты в кармане. Его руки и память запятнаны кровью невинных, а в сумме на банковском счёте неприлично много нулей. В его волосах появляется лёгкая проседь, и крысы в кругу знакомых с каждым днём мрут всё быстрее. Рану исполняется тридцать, и после смерти он хочет оставить брату своё поросшее цветами сердце — как самое честное признание.

***

Всё начинается с кашля. Щекочущий лёгкие изнутри, ничего не значащий короткий приступ. Риндо суёт кисть в обильно кровоточащий разрез поперёк горла, игнорируя булькающие хрипы. А, услышав форсированный выдох сверху, поднимает голову и вопросительно смотрит в вересково-фиолетовые глаза. Пальцы, обтянутые латексом перчатки, пытаются ухватить покрепче скользкий язык. Ран тянет губы в полуулыбке и качает головой, надавливая на запрокинутую голову какой-то важной шишки. — Всё в порядке. Риндо пожимает плечами и вытаскивает, наконец, язык в аккуратную прорезь на шее.

***

Когда распускаются цветы, желание жёстко трахнуть младшего брата в рот необъяснимо возрастает, принося с собой безжалостную сухость. Пить и дрочить приходится больше обычного, но помогает, конечно, так себе.

***

Санзу под амфетамином хихикает нездорово весело. Едва ли не бегает по огромному складу, захлёбывается в монологичном потоке сознания, машет перед жертвами дулом любимой пушки. Рану от этого цирка давно уже не смешно, только в голове тупой болью каждый смешок отзывается. Дыхание резко сбивается, из лёгких рвётся надрывный сухой кашель; в горле едва не застревает что-то удивительно мягкое, на мгновенья лишая доступа к воздуху. Риндо обеспокоенно кладёт ладонь на ссутуленную спину и, хмурясь, склоняется к самому лицу брата (очень даже миленько). На ладони лежать остаётся небольшой белый бутон. Ран видит в глазах родных отчётливое понимание и давно уже никому из них не свойственный испуг. Ран позволяет себе улыбнуться. — Никак старшенький влюбился? Он вскидывает пистолет и без колебаний жмёт на спусковой крючок. Пуля со свистом проносится мимо светлой щеки, и Санзу демонстративно обиженно возвращается к до смерти напуганным жертвам.

***

Цветы считать забывает после третьего десятка. Риндо смотрит встревоженно-загнанно и молча позволяет ложиться к себе в постель по ночам. Оставляет окна зашторенными и больше не трогает после первой же просьбы. Ран перестаёт выходить из дома, когда светочувствительность перерастает в светобоязнь. Иногда он хватает брата за длинные патлы и остервенело кусает губы, не встречая сопротивления. Риндо считает смерть хуже любви — Ран бы, конечно, поспорил. Надо бы сказать что-то, пока сознание в относительной трезвости, только вот говорить толком не о чем. Брат тоже хранит молчание, вечно хмурится и избегает смотреть в глаза. Умирать не хотелось, но смертный приговор уже был подписан: дурман убьёт его быстрее, чем успеет пустить корни в сердце.

***

С появлением бреда говорить становится поздно. Ран что-то бормочет, выкладывает из лепестков первое кандзи любимого имени и теряет сознание. Просыпается, повторяет всё сначала. Иногда выкрикивает надрывное «Риндо» и цепляется за руки. Риндо ломает один предмет интерьера за другим в приступах беспомощной ярости, успокаивается и возвращается сидеть рядом со скулящим от судорог братом. Как отчаянно верный пёс.

***

— Убей меня. Ран приходит в себя впервые за бесконечно долгое время, смотрит пару секунд прямо в душу с отчаянием и надеждой. Риндо знает, что это, скорее всего, последний проблеск: дальше — череда бессознательного бреда, галлюцинации, стоны и бормотание. Ран улыбается вымученно и криво. Риндо целует дрожащие губы, вытирает собственные слёзы рукавом тёплой домашней кофты и берёт в руки пистолет. — Я люблю тебя. Дальше — только вместе.