Цена представления

Они не знают, кто ты такой. Все носят маски, да, это не для кого не секрет, и все видят в твоей фигуре нечто великое, ведь ты принц. Но ты не ферзь, не пешка, не ладья. Даже не игрок. Ты сам-то хоть понимал, какую пытался играть роль? Или твое сознание, покрытое плесенью и паутиной, не способно было больше расставлять какие-либо грани? Юноша, на теле которого ты мечом оставлял мелкие, кровоточащие порезы, боялся. Он был в ужасе от огней в твоих глазах и твоей хищной, абсолютно ненормальной улыбки. Ты поставил сапог ему на шею и… Вместе с громким хрустом послышался оглушительно громкий крик откуда-то из покрытой пыльным ужасом толпы, тут же переросший в плач. Мать принялась оплакивать своего единственного сына, который дерзнул бросить на принца едкий взгляд. Ты меня не видел, но я хмыкнул, проходя мимо. Ты был красив, уродливо красив, когда на лице твоем, на золотых узорах кафтана и в волосах алела кровь. Я забрал этого юношу, обрезал золотые нити. И все думал о тебе. Ты меня не видел, но я наблюдал за тобой. Иногда даже позволял себе разговаривать. Ты всегда разговаривал с воздухом. Или со своим — нет, вовсе не погибшим — братом. Тебе еще рано знать всю правду, Барс так решил я так решил. А до тех пор, до вашего кровного воссоединения с избранным, я буду рядом с тобой. Впрочем, мне известно, что воссоединения не будет. Только представь, сколько боли принесет Генри осознание того факта, что его брат сошел с ума, поддавшись завесе жестокости и собственной боли? «Юный принц, из-за которого развалилась вся семья,» — звучит трагично, не спорю. Но ещё трагичнее ты в этой реальности, видевший труп своей матери и её разбитый вдребезги череп, которая не выдержала, оказалась слабой. По правде говоря, такой сценарий мне нравится даже больше. Некому меня обвинять, и сам я за это не возьмусь. Ты чаще всего говорил сам с собой. Хриплый голос, пальцы неторопясь заплетали косы в роскошных, длинных, золотых волосах. Под глазами засели темные круги, такие, словно ты не спал неделями. Хотя, почему «словно»?.. Ты встал, подошел к зеркалу. Разглядел себя, мертвеца. Подумал о том, что изнутри ты давно мертв, и эта мысль потерялась в сотни других, непонятных и сложных, так что даже я не в силах был их разобрать. Весь этот жужжащий рой мыслей осыпался вместе с осколками зеркала. Ты сжал кровоточащий кулак, смотря на осколки, засевшие глубоко под кожей, с усталостью. Я подошел и провел по ним пальцами. Если бы ты меня видел, я бы не постеснялся и загнал всю эту стеклянную крошку глубже, чтобы она текла у тебя по венам. А ведь сердце Генри так же будет кровоточить. Рукава твоей некогда белоснежно-белой рубашки насквозь пропитались кровью. Порезы, который ты оставлял на своих нежных, белых предплечьях каждую ночь, рыдая о том, как внутри тебя все рвется, раскрылись. Не успели зажить. Не надо было так глубоко резать. Алые капли окрапили скатерть, пустую тарелку, брюки и пол, но ты не обращал внимания, думал о чем-то неважном. Кажется, о цветах. Зачем вам думать о цветах, ваше высочество? Ты самозабвенно вонзил зубы в зеленое, кислое яблоко, ощутил на своих покусанных, красивых губах влагу и вкус. Придворным было противно. Пахло кровью. Их тошнило. Но никто ни слова не говорил, все продолжали через силу пихать в свои глотки мелкие куски еды, потому что они были голодны. И потому что кроткое возмущение ты наградишь своим дождливым взглядом и хищной улыбкой. Может, прикажешь казнить. Может, сам прольешь чужую кровь. Даже мне неизвестно, что ты будешь делать. Ты разговаривал с Робертом, читал ему вслух, а слушал это чтение я. На твоих щеках алели глубокие царапины, оставленные перстнями отца. Я целовал эти порезы, улавливая краем уха твой шепот, наполненный светлой нежностью — ты рассказывал своему Роберту о цветах. Ты часто сидел на подоконниках в самых высоких башнях. Ты пил виски, чуть морща брови. Разглядывал серое-серое небо, ощущая, как холодный ветер оглаживает многочисленные порезы на руках и ногах. Ты оставлял их в моменты отрезвления, когда осознавал, что Роберта с тобой рядом нет, королевство тебя ненавидит, а сам ты спятил. Пытался болью заставить себя остаться в состоянии осознанности, но тщетно. Разбитое вдребезги зеркало уже не будет показывать отражение румяного, счастливого принца. Лишь осколки глубоко в бледной плоти, лишь боль, нанесенная самому себе, лишь разбивающие череп мысли: «Ты виноват, ты виноват, всё из-за тебя, ты виноват…» Ты выпил, но взгляд твой стал трезвым и острым. Я все думаю, что я такие моменты ты просто обязан повернуться ко мне и спросить что-то. Быть может, начать обвинять. Начать говорить. Со смертью ведь говорить приятнее, чем с мертвым (лично для тебя) братом, черепом, лежащим у изголовья кровати или с самим собой. Верно ведь?.. Ты иногда гулял по саду, срывал все ядовитые цветы, а затем просто рассеивал их по ветру. Ты часами мог бродить по дворцу и окрестностям, как не способный найти покой призрак. Бледный, со спутанными волосами и порезами по всему телу, и каждый из них вопил о том, что ты виноват. Ты был сломан. Потерян. Твои внутренности были покрыты толстым слоем пыли, словно мхом, в твоем разуме были осколки и крылья мертвых бабочек. Где же твой брат?.. Это все было ради того, чтобы я мог собственными глазами лицезреть, как Генри будет ломаться, когда увидит тебя, когда узнает, что ты сломан, как музыкальная шкатулка с застрявшим внутри механизма цветком. Я хотел увидеть, как Огонь берет верх, ласкает Генри своими губами и кудрями. Я хотел увидеть, как вы оба сломаетесь. Разве меня можно назвать плохим из-за того, что я всего-лишь хотел посмотреть, что произойдет? К тому же, я люблю представления.