The Nutcracker Pas de Deux / Щелкунчик. Па-де-де́

Декабрь 2003 года       Она пришла вместе с Роном. Он был со своей матерью.       Гермиона скользнула взглядом влево и вверх, к одной из лож, расположенных на внешнем краю балетного театра.       — Признаться, я и не думал, что Малфой объявится здесь этим вечером, — пробормотал Рон, разрываясь между весельем и недоумением.       Она и сама с трудом поверила. Вид наследника семейства Малфоев и его величественной матери, чопорно сидящих в роскоши и окидывающих взглядом зал, полный магглов, был, конечно, весьма любопытным. Малфой, словно почувствовав на себе её взгляд, посмотрел в её сторону и отрывисто кивнул. Она же в ответ приветливо махнула ему рукой.       Гермиона снова повернулась лицом вперёд, и Рон утешительно погладил её руку, пока она устраивалась на своём месте.       — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он.       — Вполне, — сказала она, тепло улыбнувшись, и обратила взор на сцену, когда заиграл оркестр.       Знакомая классическая музыка захватила её, но даже когда перед глазами мелькали танцевальные па и драматические движения, которые она видела бесчисленное количество раз, мысли Гермионы то и дело возвращались к событиям в её кабинете на прошлой неделе.       Тихий стук нарушил её сосредоточенность. Гермиона подняла голову и увидела Драко Малфоя, стоящего в дверном проёме. Его кабинет находился всего через несколько дверей по коридору от её офиса, в недрах Отдела артефактов и рун Департамента магического правопорядка.       В течение нескольких лет он неизменно работал в этом отделе, стабильно предоставляя точные отчёты. За это время у них сложились осторожные, вежливые рабочие отношения, когда того требовало деловое сотрудничество.       — Грейнджер.       Неизменно отстранённое и почтительное обращение.       — Привет. Могу я тебе чем-нибудь помочь?       Он сделал нерешительный шаг вперёд.       — Я бы хотел… ну, то есть, я надеялся обратиться к тебе за советом, но не уверен, с чего начать.       Он покрутил перстень на безымянном пальце правой руки.       — Это касается дела Бойлза? Я уже сдала отчёты, но могу посмотреть, если…       — Нет, это не связано с работой.       Она выжидающе улыбнулась ему, и, в конце концов, его просьба прозвучала невнятнее, чем обычно, учитывая его привычную уверенную манеру говорить.       — Это касается моей матери. У неё… трудные времена. Она адаптируется без моего отца. Я подумал, что, возможно, ты знаешь о маггловских праздничных традициях или мероприятиях, которые могли бы ей понравиться. Ей… тяжело бывать на людях, но я знаю, что она скучает по светским вечерам.       Гермиона чуть не открыла рот от удивления, но вовремя сдержалась.       — Ты хочешь, чтобы я… помогла придумать интересное рождественское развлечение для твоей мамы? Да ещё и в маггловском мире?       Слова, сорвавшиеся с её губ, звучали совершенно безумно, но Драко кивнул.       Ещё мгновение она размышляла над его странной просьбой, пока её не осенила идея.       — Я знаю, что тебе нужно! Твоя мама любит балет?       — Очень.       — Отлично!       Гермиона достала новый лист пергамента и обмакнула кончик пера в свежие чернила.       Драко сделал ещё один осторожный шаг вглубь её кабинета, когда её рука стремительно зашуршала по пергаменту.       — «Щелкунчик» — идеальный рождественский балет, — её взгляд упал на фотографию пожилой супружеской пары в рамке на рабочем столе. — Это была традиция в моей семье. Я не могу сказать, как или когда это началось, просто я никогда не ощущала приближение праздника, пока мы с родителями не посещали очередное представление. Это не самый сложный балет, но прекрасная и увлекательная история.       Она провела пером по фотографии.       — Они брали меня с собой каждый год. Когда я оставалась в Хогвартсе на Рождество, мне всегда было грустно, что я не могла присоединиться к ним. А теперь, когда они… уехали… я люблю ходить туда, чтобы просто вспомнить те времена. Мне нравится думать, что в Австралии живёт счастливая пара, которая делает то же самое.       Её родители на другом конце света и ничего о ней не помнят. Осталась ли у них любовь к балету? Был ли «Щелкунчик» по-прежнему главным событием их Рождества? Чувствуют ли они, что в их жизни кого-то не хватает? Возникают ли у них смутные мысли о том, что между ними должна сидеть маленькая девочка с копной кудряшек, подпрыгивающая на своём сиденье?       Её взгляд резко метнулся с фотографии на молчаливого коллегу.       — О! Прошу прощения! Тебе не обязательно было стоять и слушать всё это! Вот, — она покраснела и записала адрес театра, а также маршрут от ближайшей точки аппарации.       — Спасибо за совет, — произнёс он радушным монотонным голосом.       — Мы с Роном собираемся пойти в следующую пятницу вечером. Хочешь, я куплю для вас билеты?       — Нет, я справлюсь. Спасибо.       Раздались аккорды её любимой композиции, и Гермиона вернулась в реальность.       Девушка погрузилась в любимое рождественское развлечение. Она вспомнила себя маленькой девочкой, сидящей в этом театре между мамой и папой. Волшебство, которое она испытывала ещё до того, как узнала о своих магических способностях.       Когда артисты исполнили последние поклоны и занавес опустился, Гермиона снова посмотрела на Малфоев.       Нарцисса стояла и хлопала вместе с остальными зрителями — на её лице сияла очаровательная улыбка. Гермиона наблюдала, как та поворачивается к сыну, светясь от радости, и взволнованно произносит что-то, сжимая его руку. Она усмехнулась про себя, чувствуя, как Рон обнимает её за плечи, и они направились к выходу.

•••

      В следующий понедельник Гермиона обернулась на стук в дверную раму. Драко вежливо поблагодарил её за рекомендацию, отметив, что его мать прекрасно провела время и передала свою благодарность.       Когда он собрался уходить, Гермиона окликнула его:       — Подожди! Расскажи, что тебе понравилось в представлении. Какой танец стал твоим любимым?       Он явно удивился, что она вообще интересуется его мнением.       — Ой, я… пожалуй, не выделю ни одного. А у тебя?       Гермиона игриво погрозила ему пальцем.       — Нет, не скажу, пока ты не назовёшь свой, чтобы мы могли как следует поспорить или обсудить это. Полагаю, у нас всегда есть следующий год.       От его искренней ухмылки у неё перехватило дыхание.       — Тогда обсудим в следующем году. Декабрь 2004 года       Она пришла вместе с Роном. Он был со своей матерью.       Милый, верный Рон. Они балансировали на грани краха. Она понимала это, и он тоже. Но сегодня Рон играл роль примерного бойфренда. Она навеки останется его другом, однако ей будет не хватать того постоянного и непринуждённого комфорта, который он дарил. Рон знал, какое особое место занимает «Щелкунчик» в её сердце. Поэтому в этот вечер унылые и неизбежные разговоры о расставании — на этот раз окончательном — остались позади.       Гермиона точно помнила, куда следует смотреть: влево и вверх. В этом году Драко дополнил свой кивок улыбкой, а Нарцисса ответила на радостную улыбку Гермионы лёгким движением подбородка.       Она села на своё место и постаралась отогнать мысли об угасающем романе с мужчиной справа от неё. Вместо этого её мысли устремились к мужчине, сидящему над ней.       — Придержишься ли ты в этом году своей традиции и пойдёшь на «Щелкунчика»? — спросил Малфой на прошлой неделе.       — Конечно! — восторженно отозвалась Гермиона. — Мы с Роном купили билеты на субботу. Ты и твоя мама тоже идёте?       Он одобрительно хмыкнул.       Увидев их снова сегодня вечером, изысканно одетых по-маггловски, Гермиона надеялась, что её семейный рождественский обычай поможет облегчить тяготы праздничного сезона тем, кто скучает по любимым.       И тут же зазвучали ноты её любимого музыкального произведения, поглотив все её чувства.       Она позволила праздничной радости унести её на облаке удовлетворения до самого конца представления. Когда они с Роном встали, чтобы уйти, неловко пробираясь бок о бок, она снова взглянула на Малфоев. Нарцисса с улыбкой смотрела на своего сына, и Гермиона заметила, как он закатил глаза, предлагая матери руку, чтобы помочь спуститься из ложи.       Гермиона же потом размышляла об этом любопытном обмене взглядами все выходные, когда не была занята тем, что избегала своей квартиры, чтобы Рон мог съехать.

•••

      Утро понедельника принесло долгожданный звук костяшек пальцев в дверную раму. Она намеренно оставляла дверь открытой гораздо чаще обычного.       Гермиона усмехнулась Драко и откинулась в кресле, скрестив руки.       — Ну как? — спросила она. — Во второй раз тебе должно было что-то понравиться. Это «Вальс цветов»?       Он улыбнулся. Редкое зрелище для её вечно серьёзного коллеги. Гермиона осознала, что никогда раньше не ценила эту его черту по достоинству. Улыбка смягчила черты его лица, продемонстрировала ровные зубы, зажгла искру в глазах и по какой-то причине пронеслась по её венам. Это было чувство, которое, как она думала, умерло за последние месяцы её затянувшихся спокойных отношений.       — Ошибаешься.       Она неохотно рассмеялась.       — Тогда что же?       — Нет. Сначала ты расскажешь о своей любимой сцене.       Гермиона пошевелилась в кресле.       — Ты говоришь так, будто уже знаешь.       — О, Грейнджер, — усмехнулся Драко, покидая её кабинет. — Как мило, что ты думаешь, будто я ничего не знаю о твоей. Декабрь 2005 года       Она пришла вместе с Гарри. Он был со своей тётей.       Гермиона, как обычно, приветливо помахала рукой блондину в ложе, сидевшему рядом со знакомой ведьмой. Драко кивнул в ответ с осторожной улыбкой, а Андромеда восторженно взмахнула рукой.       — Она была так взволнована, что он пригласил её, Гермиона, — с нежностью пробормотал Гарри. — А Джинни так хотела присмотреть за Тедди вместо неё. Как думаешь, кто из них сегодня съест больше сладостей?       Гермиона рассмеялась.       — О, позволь Джинни насладиться своими пристрастиями во время беременности.       Добрый, непоколебимый Гарри. Её лучший друг, ставший ей настоящей семьёй, особенно за последний год. Он лишь однажды поинтересовался, не хочет ли она приехать в Нору на Рождество, и, когда Гермиона категорически отвергла это предложение, больше не поднимал эту тему. Она была не в настроении слушать тонко завуалированные комментарии Молли о том, как Гермиона разбила сердце «бедному Рональду». Неважно, что Рон уже снова с кем-то встречается, и они виделись пару раз за обедом — с минимальной враждебностью, но с изрядной долей неловкости.       Вместо этого Гарри с готовностью согласился сопровождать её сегодня. И хотя Гермиона оценила его поддержку как товарища по несчастью, она всё же задумалась о том, что этот вечер мог бы сложиться иначе.       В начале недели Гермиона с нетерпением посмотрела на дверь, услышав приближающийся звук ботинок из драконьей кожи. На этот раз Драко не стал стучать, а просто прислонился длинной, стройной фигурой к дверному косяку.       Они обменялись несколькими любезностями о предстоящих проектах и планах на праздники, но Гермиона уже знала, что он будет придерживаться своей новообретённой рождественской традиции.       — Твоя мама в восторге от «Щелкунчика»?       — В этом году я пойду не с мамой.       Её сердце грозило выбиться из ритма, а то и вовсе покинуть тело. Гарри уже согласился сопроводить её, но она бы отклонила его предложение, если бы из уст Драко прозвучал тот самый конкретный вопрос.       Он кашлянул и потёр затылок.       — Я… пригласил свою тётю Андромеду. Моя мама подумала… подумала, что это хорошая идея, поскольку в этот вечер у неё назначена другая встреча. Они недавно воссоединились, и… я решил, что это тоже было бы неплохо, полагаю.       И хотя это были не те слова, которые она хотела услышать, они всё равно растопили её сердце.       — Это очень заботливо с твоей стороны, Малфой.

      Гарри терпеливо отнёсся к её любви к балету, искусству, которое, насколько ей было известно, он презирал. Он не переставал покачивать коленом на протяжении всего представления, и, хотя подавлял это желание, Гермиона знала, что он жаждет спросить: «Эй, Гермиона, как долго это будет продолжаться?».       Но потом начался её любимый танец, и она отвлеклась от суетных движений Гарри. Когда балет закончился и избавил бедного Поттера от страданий, Гермиона почувствовала трепет предвкушения понедельничного разговора с неким коллегой.

•••

      Драко не разочаровал её. Этим утром он с чашкой чая в руке прислонился к своему обычному месту в дверном проёме, словно намереваясь остаться на некоторое время.       Он неторопливо отпил из чашки, и Гермиона невольно сжала бёдра под столом, когда его язык скользнул, чтобы поймать каплю на нижней губе.       — Хочешь попытаться угадать? Я с нетерпением жду момента, когда окажусь в редком и завидном положении и смогу сказать тебе, как ты ошибаешься.       — Твоя любимая часть — «Марш».       — Неверно.       Она нетерпеливо выдохнула.       — Прошло три года! Три года, и ты всё ещё не хочешь сказать мне?       — Конечно, нет, Грейнджер. Давай посмотрим, как долго мы сможем поддерживать эту традицию, хорошо? Декабрь 2006 года       Она пришла с Джинни. Он был в компании Астории.       Гермиона не стала приветливо махать рукой. Ей было невыносимо смотреть на него, сидящего рядом с другой женщиной в ложе.       Но, конечно, её решимость не смотреть на него в конце концов рухнула.       Она подгадала момент к середине представления, чтобы её безумная, мазохистская тяга к тому, что ей не принадлежало и никогда не могло принадлежать, осталась незамеченной.       Она подняла глаза. Его взгляд встретился с её.       Драко повернул голову в сторону сцены. Он ведь не наблюдал за ней, верно? Конечно, нет — не когда рядом с ним, всего в нескольких дюймах, сидела его очаровательная спутница.       И разве Астория не выглядела идеальной девушкой для Драко? Было больно видеть, как она с волнением взирала на представление, явно восхищённая и довольная тем, как спутник организовал их вечерний досуг.       Великолепная Астория напоминала всех танцовщиц на сцене: грациозная и уверенная, умеющая легко и непринуждённо держаться. Возможно, именно это привлекало Драко каждый рождественский сезон? Приятное зрелище для его серых глаз — точёная красота балерины. Возможно, это его типаж.       Год за годом он наблюдал за сценой, полной красивых, изящных Асторий. Он восхищался стройными женскими фигурами, а теперь ему предстояло увести домой свою собственную версию балерины.       Могла ли Астория изгибаться, как одна из них? Выгибала ли спину, как прима, извиваясь под ним? Или сидела на нём с идеальной осанкой, прямо и высоко, ухватившись за его бёдра? Могла ли она обхватить его своими длинными стройными ногами, прижавшись к стене, и было ли ему легко поднимать её хрупкую фигуру?       Гермиона, не отрываясь, смотрела на представление, а перед её мысленным взором разыгрывалось па-де-дé душевной боли.       Она не замечала, что её щёки мокрые, пока Джинни не сжала её руку. Пылкая, заботливая Джинни.       — О, Гермиона, — прошептала она. — Мне так жаль. Я понимаю, что эта ночь до сих пор тяжела для тебя.       Гермиона только кивнула, радуясь, что подруга неправильно истолковала причину её слёз. Ведь она должна плакать из-за потери родителей, а не из-за того, что ей снова не удалось привлечь внимание своего красивого коллеги.       Она и не подозревала, что у него кто-то есть. В последние недели он казался ей менее открытым. Драко держался так отстранённо, что она даже опешила, когда он спросил о её планах на балет.       — Полагаю, ты с нетерпением ждёшь «Щелкунчика» в эти выходные?       — Я ещё не купила билеты.       — Не слишком ли поздно?       — Ну, я всегда могу обратиться к Джинни и дать ей вечер отдыха от воспитания детей, если не останется других вариантов.       Она посмотрела на него с надеждой, надеясь, что он понял её намёк.       Но его глаза расширились, и он отошёл от неё на шаг.       — Но… я думал… ты и Финч-Флетчли?       — Джастин? Почему ты подумал…? Ох! — вспомнила Гермиона. — Да, он спросил, не буду ли я против, если куплю билеты для него и его невесты. У них общий банковский счёт, и он хотел удивить её представлением, поэтому я предложила вернуть мне деньги после каникул, чтобы сохранить всё в тайне.       Несмотря на её объяснения, он выглядел подавленным, словно совершил серьёзную ошибку или пережил мрачное разочарование.       — Ты… ты никого не пригласила?       — Нет. Я совсем… одна.       Гермиона набралась храбрости, думая, что ему, возможно, понадобится небольшой толчок в нужном направлении.       — А… ты? Идёшь с кем-нибудь?       — Да, — он прочистил горло и посмотрел в сторону. — С Асторией Гринграсс.       Ревность вспыхнула ярким, обжигающим огнём, ослепляя так сильно, что она едва не поддалась иррациональной и необузданной реакции.       Ей хотелось накричать на него, выкрикнуть самые смехотворные признания, сорваться в безумном, страстном порыве и закричать в его неземное, прекрасное лицо:       «Разве ты не знаешь? Разве не замечаешь, как я смотрю на тебя? Знаешь ли ты, как часто я нахожусь в нескольких секундах от того, чтобы потерять рассудок рядом с тобой? С каких пор ты встречаешься с Асторией, чёрт возьми, Гринграсс? Что в ней есть такого, чего нет во мне? Ты когда-нибудь думал обо мне так же, как я о тебе? Что даёт тебе право заставлять меня предвкушать каждый рабочий день только ради ещё одного мгновения в твоём присутствии? Как ты мог? Как ты мог заставить меня влюбиться, тосковать по тебе, жаждать тебя?».       Когда огонь её зависти угас, Гермиона испытала леденящий душу стыд за собственную безрассудную глупость. Ей мерещилось, будто его улыбка могла значить нечто большее, будто он ежедневно заходил к ней в кабинет не только по рабочим делам, будто он думал о ней не только как о коллеге.       Поэтому, вместо того чтобы поддаться порыву и поступить совершенно непрофессионально, она выдавила из себя быструю, сбивчивую ложь о какой-то незаконченной работе и почти захлопнула дверь своего кабинета перед его хмурым лицом.       Она не могла перестать думать о выражении его лица.       Когда артисты исполнили свои последние поклоны, Гермиона встала и быстро повернулась спиной к приватным ложам в поисках кратчайшего выхода. Она отмахнулась от материнской озабоченности Джинни, заметившей её бледность. Традиционный вечер в театре обычно поднимал ей настроение, несмотря на тоску по родителям. Но в этом году её охватила двойная горечь невосполнимой утраты: того, что было, но чего больше никогда не будет, и того, чего ей было не познать — непонятное горе, которое невозможно отплакать по-настоящему.

•••

      Наступило утро понедельника, и Гермиона слишком поздно поняла, что по привычке оставила дверь своего кабинета открытой.       Раздавшийся стук туфель из драконьей кожи пригвоздил её взгляд к столу.       — Ладно, Грейнджер, давай по порядку. Каковы твои предположения?       — Стук в дверь — проявление вежливости, Малфой.       Она не могла взглянуть на него. Отказывалась. Не сейчас, когда она так сильно надеялась, что в этом году он наконец пригласит её. Это был танец, который ей наскучил, танец, который она хотела завершить.       Раздался медленный, саркастичный стук костяшек пальцев о дверную раму.       — Доброе утро, Грейнджер, могу ли я отвлечь тебя на минуту?       Его лёгкий, дразнящий, привычный голос пронзил её, словно жгучий яд, от которого не существует противоядия.       — Сегодня у меня нет на это времени, так почему бы тебе просто не высказаться и не оставить меня спокойно работать?       Она не могла поднять глаза. Не хотела.       — Высказаться? — повторил он в пустоту.       — Да. Это же тот момент, когда ты снова заявляешь, что моя догадка неверна, а потом бросаешь ехидное замечание, мол, тебе и так известна моя любимая часть. Ну вот, всё, с этим покончено, можешь идти по своим делам и жить своей жизнью.       Позволь мне жить дальше. Пожалуйста.       — Нет.       Она подняла голову.       — Нет?       — Нет, Грейнджер. Я не хочу заниматься своими делами и жить своей жизнью.       Она всё сильнее хмурилась с каждым его самоуверенным шагом вглубь её кабинета. Он нагло шёл всё дальше и дальше, пока не остановился прямо перед её столом. Драко положил обе большие ладони на поверхность и наклонился так низко, что их лица разделяло непозволительно малое расстояние.       — Видишь ли, — пробормотал он, — одна очень умная ведьма однажды поведала мне о важности традиций, о том, что они значат для человека. Неужели ты окажешься настолько жестокой, что лишишь меня их?       Она не могла отказать ему ни в чём. Не тогда, когда он стоял так близко; не тогда, когда она чувствовала его дыхание на своих губах; не тогда, когда он смотрел ей в глаза с таким жаром.       Она сглотнула.       — Твоя любимая часть… — это «Еловый лес зимой».       — Неправильно. Но не волнуйся, — он выпрямился и оттолкнулся от её стола. — У меня хорошее предчувствие насчёт следующего года. Декабрь 2007 года.       Она пришла с ним.       Месяцы мимолётных взглядов переросли в долгие, долгие — в пристальные. В эти пристальные взгляды она потом погружалась заново, лёжа одна в постели, воображая, как они могут перерасти в прикосновения, поцелуи, толчки.       Слишком много ночей в последнее время она скользила ладонями по своему телу, пока не сдавалась позыву запустить пальцы под бельё и касаться себя, утопая в грёзах о том, как их одиночные, идущие параллельно, движения наконец сольются в безупречно слаженный дуэт.       Гермиона представляла, как его руки скользят по её коже, как губы касаются её плоти, его лёгкий и точный язык, уверенные, чёткие движения. Он окутает её своим грациозным мастерством, вознеся менее изысканную партнёршу в этой естественной хореографии страсти.       Она представляла, как их тела плавно скользят друг о друга в контролируемой, мощной динамике, как они предугадывают движения друг друга и изгибаются, чтобы подстроиться, как он уверенно и властно требует и хвалит в равной степени своим тягучим голосом.       Точно так же, как он был уверен и властен, когда решал её участь на этот год.       — Когда ты идёшь на балет?       — О! Я ещё не решила. Наверное, я просто…       — Пойдёшь со мной.       — Да.       Вместо того чтобы сидеть среди зрителей, Гермиона устроилась в его личной ложе, совсем близко к нему. Ей больше не нужно было довольствоваться далёкими помахиваниями или тайными взглядами издалека.       Весь вечер он вёл себя по-джентльменски: подал руку, чтобы проводить её по лестнице, снял пальто с её плеч и сделал комплимент платью. Но теперь, в затемнённом театре, запах его одеколона, тепло тела и близость рук вызывали у неё весьма отвлекающие, неприличные мысли на протяжении почти всего представления.       Более того, из-за его способности отвлекать внимание Гермиона чуть не пропустила начало своей самой любимой части «Щелкунчика». Драко воспользовался этой возможностью, чтобы наклониться ближе и отвлечь её ещё сильнее.       — Я предлагаю изменить нашу традицию.       — Нашу традицию?       Он ухмыльнулся.       — Да. Видишь ли, я не горю желанием ждать понедельника, чтобы поговорить с тобой. А этот номер… он ведь твой любимый.       Он, конечно, всё понял, но Гермиона не собиралась так просто уступать.       — Ты, кажется, чересчур самоуверен.        — Грейнджер, я знал, что это твоя любимая часть с самого первого представления.       Она слегка повернула голову к нему, безмолвно приглашая продолжить.       — Ты так много говоришь, Грейнджер. Тебя легко читать. Ты всё выдала сама, даже не подозревая об этом.       Она нахмурилась и снова повернулась к сцене. Он что, насмехался над ней?       Малфой наклонился ближе, остановившись всего в миллиметре от её уха.       — Твои глаза всегда широко раскрываются. Будто ты хочешь охватить всё сразу, боишься даже моргнуть, чтобы не пропустить ни мгновения.       Нет, это не насмешка.       — Когда ты была с Уизли, ты цеплялась за его руку. Среди друзей — за подлокотники. Тебе нужно было что-то, хоть что-нибудь, чтобы заземлиться.       Он положил руку на её колено.       — И твой рот. Ты знаешь это представление вдоль и поперёк, но каждый раз, когда дело доходит до этого момента, твой рот приоткрывается так, что я представляю себе… всевозможные вещи.       Она встретилась с его взглядом.       — Какие вещи?       Его ноздри раздулись, и он издал тихий стон.       — Боги, Грейнджер, твой рот — самый настоящий порок. Он просто не может оставаться закрытым, не так ли?       — Возможно, его просто нужно занять чем-то другим?       Драко поцеловал её.       Коротко и нежно, лишь на йоту превышая целомудрие, — и это резко контрастировало с его смелой рукой, обхватившей её бедро, и её блуждающими пальцами, раскинувшимися по его груди. Когда их нежный поцелуй прервался, её глаза распахнулись и встретились с его серебристым, диким взглядом, в котором было обещание чего-то большего, клятва и абсолютная гарантия набухших губ, сплетённых языков, растрёпанных волос и сброшенной одежды.       Гермиона понимала, что на заднем плане играет прекрасная аранжировка Чайковского, но она больше не слышала музыку.       Она слышала только его резкий вдох, когда прошептала:       — Теперь ты всё знаешь. Теперь ты должен рассказать мне о своей любимой сцене.       Он облизал губы.       — Ни одной. Я ненавижу балет.       Она слегка отстранилась, нахмурив брови.       — Но тогда…? Почему?       — Как ты думаешь, почему?       — Даже… даже в тот первый раз?       — Да.       Она поцеловала его. На мгновение поцелуй продлился дольше, чем в предыдущий раз, и на этот раз Гермиона слегка приоткрыла губы, приглашая углубить, попробовать, исследовать, но вместо этого он отстранился, коснувшись уголка её рта, челюсти, затем кожи под ухом.       — Я хочу уйти сейчас, — произнёс он. — С тобой.       Гермиона встала и протянула руку. Не успели они выйти из театра, как она оказалась прижатой к стене здания; его руки зарылись в её волосы, а её язык смело проник в его рот.       Он целовал её шею, и она дрожала, но не от прохлады ночного воздуха. Драко согревал её в декабрьский холод, просто обнимая и прижимаясь к ней всем телом. Гермиона же не искала простого тепла — она страстно желала сгореть дотла.       — Пойдём ко мне? Я могу нас аппарировать.       — Грейнджер, я бы сам пригласил тебя в гардеробную, если бы ты согласилась.       Приземлившись через минуту в её спальне, они не теряли времени даром, продолжая целоваться. От манящего ожидания сегодняшнего настоящего представления у неё кружилась голова.       Но когда они перешли ко второму акту вечера — к сцене раздевания, нервы дали о себе знать.       Гермиона споткнулась, пытаясь снять туфли. Его ремень застрял в петлях, когда она нетерпеливо попыталась его освободить. Потребовалось несколько неудачных попыток, чтобы расстегнуть лифчик. Он запнулся, когда его брюки зацепились за лодыжки.       Не имея ни малейшего понимания того, как двигается партнёр или что ему по вкусу, Гермиона обнаружила, что её мечта о слаженной сексуальной хореографии в реальности оказалась сумбурной, поспешной импровизацией.       Это было далеко от того изящества, что она себе представляла, но в самой неловкости было что-то возвышенное, а в несовершенстве — почти божественное.       Его язык отчаянно вонзился ей в рот, что было совсем не утончённо. Он не гладил её грудь нежно, а властно сжимал её. Его рот жадно исследовал её лоно, и движения его были далеки от точных.       Гермиона не замечала, с какой силой сжимает его волосы. Её зубы мгновенно перешли от лёгких касаний его шеи к полноценным укусам, оставляющим ощутимые отметины. Она оставляла жадные, влажные полосы слюны на его животе, спеша принять его член в своё горло.       Каждое их касание было лишено всякой грации и деликатности: никто не стремился задать выверенный ритм, довольствуясь безудержным, почти диким исследованием друг друга. В нём не было ни элегантности, ни утончённости, но оно захватывало всепоглощающим, пьянящим восторгом, где энтузиазм стремительно перерастал в безумное упоение, неизбежно ведущее к экстазу.       Когда он наконец проник в неё, их темп смягчился. Прежний неистовый ритм уступил место осторожным, полным ощущений движениям.       Это был сдвиг. Подстройка. Асинхронное колыхание бёдер.       Драко не приказывал ей хриплым голосом и не шептал грязных требований. Он задавал множество вопросов о её предпочтениях, продолжая входить в неё и выходить.       Подойдут ли ей противозачаточные чары? Было ли больно? Хорошо ли? А как насчёт этого? Предпочитает ли она быть сверху? Не слишком ли велик его вес? Приятно ли ей? Сможет ли сказать, когда будет близка к оргазму? Была ли она близка? Может ли он кончить внутрь?       Звуки, вырывающиеся из её рта, оказались не страстными стонами, на которые она рассчитывала, а скорее высокочастотными поскуливаниями, когда она отвечала ему.       Да. Нет. Да. Да. Нет. Нет. Да. Да. Да. Да.       Гермиона поспешно извинилась за случайный удар локтем по его рёбрам во время кульминации. Он уткнулся лицом в её шею и, спустя всего секунду после того, как кончил, подавился её непослушными кудрями.       Он приподнялся на локтях и, скатившись с неё с покрасневшим лицом, кашлянул. Гермиона, не теряя времени, сбегала в соседнюю ванную комнату, чтобы освежиться, и вернулась со стаканами воды.       — Спасибо, — пробормотал он и с благодарностью сделал несколько глотков.       Гермиона осторожно вернулась в постель и села рядом. У неё не было сценария дальнейших действий, и, встретив неуверенный взгляд Драко, она поняла, что у него его тоже нет.       После нескольких мгновений молчания он показал рукой в сторону двери и пересел на край кровати, подальше от неё.       — Я могу…       — Останься.       Она протянула руку и положила ладонь на его.       — Ты можешь остаться.       Драко робко улыбнулся, и, Мерлин, как же ей хотелось видеть это выражение на его лице каждый день.       Он скользнул под одеяло и приподнял край, глядя на неё с ожиданием. Гермиона заняла место рядом. Её рука мягко легла на его обнажённую грудь, вдохновляя на ответное движение: его крепкая рука обхватила её.       Успокоившись и устроившись поудобнее, Гермиона рассеянно заметила:       — Это, конечно, было отступлением от нашей ежегодной традиции.       Он рассмеялся.       — И я, конечно, за её сохранение.

•••

      На следующее утро Гермиона проснулась от того, что чья-то рука убирала её волосы со лба.       — Есть шанс уговорить тебя выступить на бис?       В его бархатном, притягательном баритоне звучала просьба о продолжении. Она с радостью согласилась.       Прошлая ночь была прекрасной, хоть и почти катастрофической первой встречей партнёров, но утренняя близость сыграла на всех нужных струнах.       Взаимные поцелуи и своевременные прикосновения превратились в благоговейное почитание тел, смакование кожи, нежные возгласы, когда с губ срывались имена, и пылкое обожание в форме почти постоянного зрительного контакта.       Он задавал вопросы взглядами и прикосновениями.       Представляла ли она, насколько хороша? Знала ли, как давно он мечтал о ней? Согласилась бы в этот раз, если бы он вошёл в неё сзади? Нравилось ли ей стоять перед ним на четвереньках лицом к зеркалу? Наслаждалась ли она зрелищем, когда он трахал её? Была ли близка к разрядке? Думала ли, что сможет кончить от его члена в третий раз? Осознавала ли, как великолепно выглядит, когда стонет и кончает для него? Позволила бы она ему быть с ней так каждый день с этого момента?       Её ответы срывались чередой горячих «Да!» и отчётливых «Драко!».       Когда они, задыхаясь и изнемогая, опустились на матрас, Драко потянулся к её руке.       — Я хочу большего, чем просто ежегодные традиции, — заявил он.       — Я тоже. Декабрь 2014 года       Она пришла с ним. И с его маленькой копией.       Хотя он был отражением обоих, Скорпиус Грейнджер-Малфой был похож на отца во всём, кроме цвета глаз.       Скорпиус вертелся на своём сиденье, дрожа от счастья: ему наконец удалось увидеть «Щелкунчика» вместе с родителями. Он перечислял любимых персонажей из сборника сказок, стараясь поразить отца своей памятью. Их сын ещё был слишком мал, чтобы понять, что одним своим существованием производит на отца куда большее впечатление.       — И Фея Жвачки!       — Фея Драже, — тихо поправил его Драко с мягкой, чуть снисходительной улыбкой.       — Фея Драже! — торжествующе повторил Скорпиус, поклявшись никогда больше не произносить это слово неправильно, со всей серьёзностью на детском лице.       Во время представления Гермиона удерживала его маленькую ручку, пока тот без устали ёрзал в своём кресле. Но с продолжением балета она ощутила, как его хватка ослабевает, и догадалась: мальчик просто выбился из сил от волнения. Драко, заметив, что ребёнок осунулся на сиденье и завалился набок, поднял его крошечное спящее тельце и крепко прижал к себе.       Гермиона ласково улыбнулась им.       — Может, отвезём его домой? Я не против уйти пораньше и пропустить остальное.       Драко покачал головой, как раз когда звучали первые ноты танца Феи Драже и её принца.       — И не мечтай, Грейнджер, — пробормотал он, гладя светлые волосы их сына. — Ты же знаешь, что это моя любимая часть.