Юи, маркиза де Севинье

1

      — Я так рада, что мы идём домой вместе, Юкинон!       — Скорее, ты просто провожаешь меня до станции.       — И совсем необязательно было это говорить!       Холодный апрельский ветер задул под юбку, подморозил ноги — они покрылись гусиной кожей.       — Ну и холодрыга! Юкинон, может… Может зайдём выпить чаю? Тут есть очень хорошая пекарня! Ну, или можно…       Юи осеклась. Юкино ничего не говорила, но её лицо, такая холодная мина, дала понять всё. Не хочет она никуда идти, Юигахама-сан. Вообще не хочет. Или только с тобой?       Юкино шла твёрдо, не крутя головой, не разглядывая ничего и никого вокруг. Даже не смотрела на Юигахаму.       — Если тебя так тянет на чай, могла бы мне сказать в клубе. Я бы с удовольствием налила тебе чашку-другую.       Юи никак не могла подстроиться под шаг Юкиношиты, то сбавляла темп, то шагала быстрее, туда-сюда. Постоянно маячила, заглядывала в лицо подруге.       — Ой! Юкинон, смотри, какие козырные ботильоны!       — Юигахама-сан, если ты хочешь продолжать со мной общаться, выражайся корректно.       — Извини… Но ты сама посмотри! Сейчас такое во всех журналах!..       — Очень рада.       — Жалко, не хватит карманных… Надо попросить маму.       Юкинон неумолимо проходила мимо витрин, не поворачивая голову. Юи неуклюже шла боком, не могла оторвать взгляд, еле-еле отлипла. Заторопилась — пришлось нагнать Юкино.       — Не, ну, вот эти — прям шик! Прям такие, какие надо! Как думаешь, на мне будут смотреться, Юкинон?       Юкино вдруг остановилась. Юигахама по инерции шагнула вперёд, заглянула в неё. Юкиношита стрельнула на неё взглядом. Кинжально-острым, ледяным, стальным. Отточенным.       Она умела так смотреть. Словно смотрит на дерьмо, словно перед ней какая-то неприятная, членистоногая букашка. Букашка перебирала жвалами и пускала пузырьки, шевелила отростками и издавала вонь. Как приятно и мерзко было бы наступить носком на эту отвратную мелочь! Вложить вес в ногу, надавить — жидкость и мягкие внутренности под давлением хлынули бы в сторону, уперлись в сочленения омерзительного тельца, и лопнули бы, разбрызгались во все стороны. А затем, исполненная грацией, обтереть носок обуви об асфальт.       Юи отвела глаза. Было неловко и неприятно.       — На твоём месте, Юигахама-сан, стоило бы мудрее распоряжаться деньгами, которые тебе дают родители. Не называй меня «Юкинон». И есть намного более полезные занятия, чем бессмысленные траты на бесполезные побрякушки. Понимаешь, Юигахама-сан?       — Прости, Юкинон…       — Не называй меня так.       — Ой! Я хотела сказать, Юкиношита-сан… Ну, понимаешь!..       Юкино вдруг снова зашагала быстрым, качающимся шагом. Шагом человека, у которого есть более полезные занятия, чем покупка модных ботильонов.       Конечно. Ей и не нужно рассматривать витрины. Она же Юкиношита. Наверняка, ей показывают что-то более роскошное. И уж точно не через стекло, и уж точно не в магазинчике на пути от школы до станции.       Какая же она красивая! Такие тонкие ноги. У Юигахамы ноги стремительно набирали жир, увеличивались икры и бёдра. И даже диета не помогала. Ну, если честно, у Юи росли не только бёдра. Она мельком глянула на Юкино. Да, если бы Юигахама сказала это вслух, не избежать было бы проволочки. Стерильных, корректных, но всё же злых слов.       Юи шла чуть впереди, скорее — даже бежала, всё время случайно склонялась вправо, перегораживала дорогу Юкино.       — Хватит на меня пялиться. Я не обувь.       — Ой, ты заметила?       — Ты что, лесбиянка?       — Что?.. Нет! Мне нравятся мальчики!       — Это замечательно. Не надо на меня глазеть, прошу.       — Просто!.. Просто, ты — такая красивая, Юкиношита-сан!       Юкино вдруг повернула голову. В другую сторону от Юи.       — Спасибо, Юигахама-сан. Но я это… и так знаю.       Конечно, она знает. Она же Юкиношита.       Они подходили к станции, та уже маячила впереди. На улице становилось всё больше людей. Юи пришлось вжаться к Юкиношите, когда мимо кто-то пронёсся на велосипеде, схватить её за руку, ворваться в личное пространство. Виновато глянула на Юкинон, но не встретилась с ней взглядом. Юкино смотрела ниже, туда, где грудь Юигахамы разбивалась об её локоть, обволакивала его, вспучивая школьную блузку. Губы её превратились в тонкую неприятную полоску, тонкие бровки стиснули кожу между ними, заморщились.       — Извини!       — Я не обижаюсь, Юигахама-сан. Меня это не задевает. У всех своя физиология…       — О чём ты?       — Не забивай себе голову.       Переходили дорогу в толпе, но Юкино — было заметно — старалась держать дистанцию, не давать Юигахаме повода ещё раз прижаться, когда какой-нибудь нахал будет расталкивать всех вокруг.       Прошли почти до турникетов.       — До свидания, Юигахама-сан.       — Пока-пока!       Вот же сучка! И зачем Юи только вызвалась пойти с ней до станции? Ничего приятного!       Конечно, совершенно понятно — Юкиношита Юкино, отличница, из отдельного класса для умников, она из богатой семьи и Юи ей — не ровня. Но зачем постоянно этим тыкать в лицо? Как невежливо!       Юигахама глянула себе под нос. Ну и правильно. Есть, всё-таки, вещи которые деньгами или учёбой не купишь. Завидуй, сучка. И какая Юи дура! Хотела, знаешь ли, позвать Юкинон погулять на выходных. Какое кафе? Какой молл? Это же Юкиношита.       Можно позвать Юкинон вместе поделать уроки. Она же умная девочка, разбирается во всём. Обязательно бы вызвалась помочь. Но… Нет, это не вариант. Не поболтаешь, не сменишь тему — получишь лекцию. Поток заумных слов. В клубе тоже не разговоришься — эти двое либо читают, либо ругаются.       Ну, ладно. Юи заметила, что её челюсти всё это время напряженно смыкались, тёрлись зубами. Не такая уж Юкино и плохая. И не злая. Была бы такой — Юигахама давно была бы послана. Просто такой человек. Специфичный. Специфично-честный.       Завибрировал телефон.       — Юмико-тян, привет-привет!       — Юи, ты нормальная вообще, нет?! Куда ты подевалась после клубов?!

2

      Ворона?       Иссиня-чёрная, с массивным блестящим клювом. У дома Юи ждала ворона. Птица увлеченно постукивала по входной двери, с важным видом ходила туда-сюда, взметнулась в воздухе и попыталась нажать на ручку. Юигахама остановилась, словно замороженная.       Ворона глянула на неё сверкающим чёрным глазом. Покрутила головой.       Юи сделала шаг, маленький, осторожный шажок. Никогда в жизни она не вкладывала столько старания, столько сил в одно аккуратное движение. Вороне этих стараний было мало. Она что-то недовольно буркнула на своём птичьем языке и улетела.       Странно это всё.       Дома было пусто. Юи не встретил обволакивающий запах еды, не встретила запотевшая от готовки мать в фартуке, не улыбнулась. Не было «Как прошёл твой день, доченька?».       Ещё и птица эта.       На столе лежала одинокая записка. Мать на собрании жильцов улицы. Еда в холодильнике. Напугала! Как так можно? Что-то было явно не так.       — Соболь!       Никто не ответил.       — Соболь!!!       Юи знала способ позвать собаку. Достала солидную, тяжёлую пачку корма из ящика под столешницей; сухая масса зашуршала, загремела на весь дом. Обычно этого было достаточно, чтобы такса вылетела с бешено вращающимся хвостом, чтобы загавкала и залила пол слюнями — обычное собачье спасибо. Но сейчас было не так.       Да и миска с кормом была полна, а вот воды не было. Юи залила мисочку водой из фильтра. И всё ещё было тихо.       Что за дела?       Она нашла его в ванной комнате, в любимой им лежанке. Должно быть, он притащил её сам, на пол с обогревом. Соболь лежал как-то ломано, на боку, вытаращив в сторону все четыре лапы. Глаза его были широко раскрыты.       — Соболь?       Юи, наконец, заметила, что пёс не дышал. И вообще не двигался.       — Соболь!       Заболело под рёбрами, заныло. Она коснулась собаки, села на корточки. Шкура была будто бы окаменевшая и холодная. Пёс был как деревянный, словно чучело или фигурка.       Колени отказали, и она бухнулась на тёплую плитку. Затряслись пальцы, затем руки, ноги стали будто ватные.       Сердце старалось вырваться, пробить грудную клетку. Выскочить, словно пуля, раздирая плоть, жир груди, кожу, и застрять в лифчике. Но сделать этого оно не могло, только разгоняло леденеющую кровь по жилам, колошматило по телу, в ушах непрекращающийся шум и свист.       Она снова прикоснулась к Соболю, но он, и вправду, был одеревеневший. Юи заметила, как из его рта что-то вылилось и засохло, какая-то тёмная жидкость. Глаза были тусклые и стеклянные.       Наконец, Юигахама содрогнулась. Свело судорогой, тяжело дышать. В горле ком, глаза трясутся, не встать на ноги. Она упала на спину, полились солёные слёзы.       Почему так? Почему? Из-за чего? Что случилось?       Соболь, ты такой засранец! Поэтому ты утром не ластился? Ты знал? Ты знал!       Не хватало воздуха, он попросту не помещался в стиснутые болью лёгкие. Юи начала икать.       Почему?       Она повернулась на бок, слёзы залили щёки, затекли в нос, с очередным всхлипом их затянуло внутрь. Они послушно присоединились к комку из слюны и соплей, вибрировавших от каждой заунывной ноты.       Почему?

3

      — Слышь, ты чё мне звонишь?!       — Хикки, я… Тут…       — Э! Ты что, плачешь?       — Я…       — Погоди! Что случилось?       — Тут… Соболь, он…       — Ничего не понимаю! Что такое «соболь»?       — Мой пёс, придурок! Хикки, ты грубиян и урод, понял?       Всхлипы и девичий вой.       — Ладно-ладно, я слушаю! Успокойся и объясни нормально.

4

      Меньше, чем через час, он уже был тут. Недовольный, неухоженный, на велосипеде.       Она завела его в дом, едва не падая. И не переставая выть.       — Там! В ванной!       — Ты не пойдёшь?       — Я не хочу… Я не могу на него смотреть… На такого…       Юи снова заревела, сжалась. Хикигая зашёл сам.       Труп был уже окоченевший. Видимо, прошло несколько часов с момента его смерти, запах был ещё слабоватый. Хикигая рассматривал ошейник. Был он какой-то знакомый. Да и пёс, тоже, был знакомый. Только та самая такса визжала и прыгала, когда на неё нёсся лимузин, а эта собака была твёрдая и мёртвая. Это совершенно разные псины, решил для себя Хикигая. Просто похожи. Не должно быть так, чтобы они были одной собакой. Одной и той же таксой с одним и тем же ошейником.       Когда он вернулся на кухню, Юи старательно размазывала слёзы по опухшим щёкам.       — Ну, твоя собака умерла, Юигахама.       — Я уже поняла это, идиот! Ублюдок!       — А что ты хочешь от меня услышать? Мне её, чё, оживить, что ли?!       — Сделай что-нибудь!       — Что мне сделать?!       — Ты же мальчик! У тебя, вообще, яйца есть? Тебя просят помочь!       — Угомонись, истеричка!       — Урод!       Ну вот, снова зарыдала. Краснющее распухшее лицо, трясущиеся в бессильной судороге ладони.       У Хикигаи что-то ёкнуло где-то, где примерно располагается сердце. Что-то очень маленькое и остренькое. И попало туда, куда надо.       — Ты хочешь его похоронить?       Плач Юи вдруг оборвался. Она снова растёрла мокрые глаза.       — А это… Разве это не… Не незаконно?       И правда. Что тут можно сделать? По правилам, Юи должна позвонить в какую-нибудь ветеринарную клинику, или в местный совет соседей. Они, по этим же правилам, должны забрать этот несчастный пёсий трупик, аккуратненько упаковать и сжечь. И выдать Юигахаме прах. Если она, конечно, захочет.       Но это всё хоть и по правилам, но звучит как-то… Как-то не по-мужски звучит. У Хикигаи, вообще-то, яйца есть. И его попросили помочь. Впервые в жизни попросила помочь девчонка из его класса. Хачиман немножко ухмыльнулся, но быстро сжал губы. Получилась довольно-таки понимающая гримаса.       — Юигахама.       — …Что?       — Найди какой-нибудь плед, какой не жалко. И лопата у вас есть?       И одеяло, и лопата нашлись. Металлическая, складная, очень компактная. Одеяло тоже, небольшое, клетчатое, и очень любимое собакой.       Хикигая старался на разглядывать остекленевшие глаза, не видеть странную тёмную жидкость, засохшую во рту трупа. Оборачивать тканью мёртвую собаку было трудно, окоченевшие лапы вообще не гнулись, и Хикигая с ужасом представлял, что было бы, если бы он приложил усилия и раздался бы хруст костей. Поэтому трупик пришлось завернуть бережно, и получился не рулон, а большой объёмный квадрат.       На улице шёл ливень, в море бушевала гроза. Часто сверкали молнии, раздавался глухой тихий гром. Было зябко, и быстро темнело.       Велосипед был ледяной, мокрый и склизкий.       — Держи.       — Я?! Я не могу…       — Я не смогу так рулить, держи его и лопату. Это твой пёс, вообще-то!       Ехали они молча. Дождь барабанил по черепицам, по стёклам и крышам машин, по фонарям. Ехали медленно, велосипед кряхтел и постукивал.       — Ты такая тяжёлая, блин.       — Грубиян! У меня идеальный BMI!       — Что-то не похоже…       — Да пошёл ты!       Они проехали пару кварталов, наконец, выехали напротив прибрежного парка, когда велосипед, издав внезапный стук, стал игнорировать педали.       — Всё, блин. Цепь слетела. Дальше пешком. Из-за тебя.       — Неправда!       Людей на улице практически не было. Все, кто хотел, уже давно были дома, а те, кто не хотел, спешили домой, спрятавшись под зонтиками. Хикигая и Юигахама забыли взять зонты, и теперь шагали совершенно мокрые. Школьная блузка Юи просвечивала и можно было увидеть её роскошный чёрный лифчик с оборками, совсем взрослый, но Хикигая не смотрел. Не хотелось.       В парке совсем никого не было. Они прошли мимо детской площадки, мимо корта, мимо маленькой коробочки общественного туалета. Наконец, начиналась небольшая роща. Продрались сквозь острые кусты. Хикигая расцарапал себе ухо. Огляделся — вроде пусто. Немного стрёмно, всё же…       Лопата разложилась со щелчком, но нужно было покрутить пластиковую хернюшку на стыке, чтобы она зафиксировалась. Хернюшка крутилась нехотя, совсем не спешила, и Хикигая чувствовал, что начинает замерзать. Поскорее бы разделаться.       Лопата была новая и с упоением вонзилась в траву, сняла дёрн. Дальше ей стало немножко тяжелее, земля была ещё промёрзшая и окоченелая, как труп собаки. Хикигае стало немного теплее, он даже вспотел. Хорошо, что в такой ливень это незаметно. А земля всё не кончалась. Интересно, почему умершие, якобы, живут в небе, когда их закапывают? Или сжигают? С чего это вдруг, умершие пробираются сквозь эту землю, которую так трудно копать? Как они прогрызаются, прокапываются из своих окаменевших могил? Нет, думал Хикигая, мёртвые живут под землей, всё же, Страна Корней реальна. Они не выкапываются, они затягиваются этой бесконечной почвой вниз, просачиваются гноем и этой тёмной водичкой, которая капает изо рта. И уходят вниз.       Ну, вполне себе ничего могилка получилась.       — Давай сюда.       Трупик в пледе не поместился. Надо расширять. Хачиман сплюнул, и схватился за лопату, пока одеяло, наконец, не влезло, и пёс не оказался на дне этой ямы. Теперь осталось только закопать.       Юигахама всхлипывала, подрагивала всем телом, но уже не плакала. Или, возможно, плакала, но в таком ливне этого было не увидеть. Какая ванильная херня, всё же.       — Прощай, Соболь. Ты был хорошим мальчиком.       — Что это за кличка такая, «соболь»?       — Нормальная кличка…       — Дурацкая, как по мне.       — Дай мне погоревать! Придурок!

5

      Юи лежала в постели, в ломаной позе, неудобной. Но удобно лежать Юи не хотелось, хотелось наказать себя, хотелось принести себе боль. Хотелось биться головой об стену.       Мама, по возвращении, только покачала головой. Нельзя так делать, это незаконно. Но, что поделать, доченька. Такова жизнь.       Удариться головой об стену. До крови.       Юи, в своей памяти, листала воспоминания, как кадры, внезапно такие отчётливые и яркие. Вот Соболь ещё щеночек, который радостно тяфкает в питомнике, показывает язык маленькой Юи.       Мама, этот пёсик такой милый! Хочу взять его! Хорошо, доченька.       А ты что думала, Юи? Собаку надо выгуливать! Приучать ходить в туалет на улице! Вот, возьми ещё пакетики, если он покакает. Да, а ты что думала? Надо за ней убирать! Это твоя собака, приучайся быть ответственной!       Ой, ну чего ты! Ха-ха, такой милый! Ну всё-всё, я дома! Да-да, я тоже рада тебя видеть, дурашка! Как же он тебя любит, доченька.       Юи, не накладывай ему столько корма. Собаки не знают меры. Ты его перекормишь. Ой, правда? А я не знала!       Ма-ам! Что это такое?! Соболь разгрыз моего медвежонка! Глупый, тупой пёс! Ты что наделал?! Доченька, он же не понимает… Глупый пёс! Не кричи на него, Юи! Ну разгрыз и разгрыз! Надо убирать вещи, это собака, ему нравится что-нибудь грызть!       Может, завести Соболю друга? Вдруг, ему одному одиноко… Нет, Юи, ты что? Нам и так одной собаки выше крыши. Лучше купить ему какую-нибудь новую игрушку. Старые он уже разгрыз.       Соболь! Соболь, стой! Тебя же собьют! Вернись, Соболь!       Ты — его младшая сестра? Вот… Я принесла это ему, в благодарность… Если бы не он, моего пса бы сбил тот лимузин… Ой, это что, конфеты? Спасибо-спасибо! Он будет очень рад, когда получит!       Соболь, ну ты чего? Что ты такой вялый?       Он очень часто стал пить, доченька. Надо бы поставить ещё мисочку с водой…       Соболь, ты что-то какой-то совсем стал! Что с тобой, м?       Он сегодня написал на диван. Фу-у! Соболь, ты что такое делаешь? Наверное, он на что-то обиделся? Может быть, мам. Надо с ним погулять!       Снова свело судорогой лёгкие, снова воздух отказывается затягиваться внутрь. Снова боль, снова бессильная тряска, бессильный протяжный вой. Юи знала. Она знала, почему.