Рисунки малышки Кли

Кли рисует город — неровные домики, раскрашенные в дикие цвета, угловатый строгий собор, крылатую статую архонта и маленькие точки людей. Всё, как положено — не хватает разве что солнышка в углу. Подумав, Кли рисует вместо солнца огромного дракона над шпилём церкви. Альбедо улыбается ей, говорит, что рисунок очень интересный, кладёт его к остальным и советует Кли ни за что не переставать рисовать. Кли смеётся, довольная. И рисует дальше. Рисует таверну, рядом с ней — героя в тёмном плаще, поднимающего меч на зависшего в воздухе мага бездны. Существо кривляется и скалит зубы, а меч охвачен пламенем. Потом рисует мальчика-волка, что сидит на ступенях ордена, а за ним Лиза вычесывает из его спутанных волос ягоды волчьего крюка. Фиолетовые ягоды рассыпаны по площадке перед штабом. Одним утром Кли рисует незнакомку в остроконечной шляпе, стоящую возле давно пустующего дома за кузницей. В руках у неё — тонкий мешочек с горсткой моры на дне. Сахароза приносит Кли новых мелков — их так много, что девочка уже не может все носить в своём рюкзачке. Еще через несколько дней Альбедо достаёт ей краски. Их решено оставить в ордене, где Кли и проводит больше всего времени, рисуя. Джинн не может нарадоваться — с тех пор, как Кли занялась рисованием, гораздо меньше зданий в городе оказывались взорванными. Кли раскладывает мелки по цветам, сразу же берётся за красный — ей всегда нравился этот цвет. Она рисует Дилюка, стоящего перед горящей винокурней — Кли просто нравится красный, а что, как не огонь, рисовать этим цветом? Собранные в хвост волосы Дилюка сливаются с огнём, и кажется, будто пылают сами. Кли очень нравится. Затем она рисует Джинн, сражающуюся с десятком пиро попрыгуний. Красных мелков ещё очень много. Новое творение — братик Альбедо среди белоснежного пейзажа Драконьего хребта. Кли там была один раз, там глаза слепило от яркости. Кли смотрит на красивое заснеженное полотно перед собой, на серьёзного Альбедо с книгой в руках, и зло кусает губы: ей не нравится. Бумага заполняется красным, и вот уже над головой Альбедо не белое небо, а полная багровых агатов пещера. Часть из них сыпется на пол. Альбедо хвалит за идею, забирает рисунок и отправляет к остальным. Иногда ему нравится их рассматривать, будто бы они могут подарить ему какое-то совершенно новое знание. Он треплет Кли по голове, ерошит короткие светлые волосы и уходит из города на долгие три месяца. Когда исследования на ледяной горе подходят к концу, он лениво пережидает метель в своём убежище. На глаза попадается древний фолиант, не замеченный им ранее в беспорядке экспериментов, и алхимик сразу же погружается в его изучение. Древний язык уводит его вглубь горы, туда, куда давно уже не ступала нога человека. Альбедо чувствует неуютную тревогу, когда дорога сплошь изо льда меняет свою форму — тут и там из-подо льда торчит агат. Его красное свечение мешается с блеском льда, создаёт причудливые тени под ногами. Чем дальше — тем больше красного, тем меньше синего и белого. Конец его пути находится в крохотном углублении, откуда веет сыростью. Альбедо пробирается внутрь, прислушивается, пытается вспомнить, что именно здесь ищет; а пещера вокруг вдруг дребезжит. Сверху падает первый обломок багрового агата, и алхимик едва успевает увернуться. Следом сыпятся и другие, мешаются под ногами, и когда Альбедо уже готов остаться погребённым под драгоценными камнями, он вспоминает. Совсем некстати перед глазами мелькает рисунок малышки Кли, на котором он был в точно такой же пещере. Выбирается он с трудом, и покидая место, едва не ставшее его могилой, обещает себе найти тот рисунок. Это будет интересно — сравнить, насколько Кли угадала будущее. Впрочем, тревожащая догадка подтверждается и без взгляда на рисунок, когда Альбедо на пути в город видит разрушенную винокурню. Часть её чёрная, дерево покрыто копотью, и становится ясно — Рассвет горел. Альбедо мельком видит и самого владельца. Он голыми руками разбирает завалы, а когда поднимается, Альбедо видит криво обрезанные волосы, кончики которых местами ещё подпалены. Близ города вся трава выжжена, а прямо возле ворот алхимик сталкивается с беспокойной Джинн — та ранена. Её тонкие руки покрыты свежими ожогами, но бинтов на них уже нет. Вероятно, она просто не хочет тратить их на себя. — Попрыгуньи? — спрашивает он, кивая на раны, и ловит в ответ удивлённый взгляд. Джинн ему ничего не говорит, бежит к Лизе, за которой по пятам следует мальчик-волк. Альбедо входит в город и осматривает повреждения, подмечает раненых. Ему срочно нужно в свою лабораторию, ему нужно найти Кли и забрать у неё проклятые рисунки. По центральной площади проносится стук каблуков, и Альбедо видит как по разбитой дороге аккуратно ступает незнакомая ему девушка в остроконечной шляпе. В руках у неё крохотный мешочек моры. Альбедо уже знает, что город разрушен если не пожаром, то точно драконом. Чёрным, прилетевшим с гор. Альбедо знает, что город разрушен драконом, но подозревает, что причиной хаоса является Кли. К его счастью лаборатория цела, и первым делом вместо листов с исследованиями Альбедо ищет стопку детских рисунков. Они все на месте, нетронутые, и алхимик раскладывает их на столе, подзывая к себе помощницу. Сахароза недоумевает: у них тут дракон город разрушил, а Альбедо тянет её смотреть рисунки… О, она понимает. Первая же картинка — Кли нарисовала дракона над шпилем церкви, и Сахароза делится увиденным — прилетал дракон. Чёрный, шипастый, и очень злой. Следующая картинка — горящая винокурня, и Сахароза рассказывает, как оттуда прибежал в панике Эрнест, ведя за собой девушек-горничных. Сказал только, что и там побывал дракон, зажёг неконтролируемое пламя и взмыл в сторону города. И еще десятки рисунков лежат на столе рядом с бутылёчками с зельями, и на каждом нарисована их жизнь. — Нам нужно найти Кли. Кли рисует много картинок, простых — вроде прыгающих у воды слаймов, и сложных — тех, на которых знакомые ей люди заняты своими делами. Она рисует братика Альбедо, идущего к штабу, хихикает — наверняка он первым делом обнимет её, а потом отчитает за разрушенное недавно здание на окраине. Кли вдруг становится грустно — ей не хочется быть отчитанной. Она складывает мелки и краски в рюкзачок и бежит прочь, не задумываясь, что в хаосе разрушений все давно позабыли о пустующем доме на окраине Мондштадта. — Что значит «убежала»? — спрашивает Альбедо, сталкиваясь возле входа в штаб с капитаном кавалерии. Тот выглядит уставшим, но далеко не таким пострадавшим, как все остальные. Альбедо припоминает, что ему от Кли не досталось, почему-то его она рисовала реже всего. — Ещё утром схватила рюкзачок и пообещала повзрывать свои бомбы возле лагерей хиличурлов. Джинн решила её не останавливать — пусть лучше взрывает их там, где ещё есть, что разрушить. Она обещала вернуться к вечеру. Кэйа смотрит на пострадавший город виноватым взглядом, но Альбедо ничего больше не говорит. Сахароза скомкано извиняется, следом коротко благодарит и следует за ним, в штаб, в комнату Кли. Там алхимик смотрит на новые рисунки, боясь увидеть кошмары детской фантазии, но всё нарисованное выглядит спокойно. Сам Альбедо, идущий к штабу, он же, говорящий у входа с капитаном, затем Лиза и Джинн, сидящие на закате возле нагретой за день каменной стены Ордо Фавониус, и — удивительно — уже не горящая винокурня. Перед ней стоят близко друг к другу Дилюк и Кэйа, улыбаются друг другу, и Альбедо впервые думает, что талант Кли можно направить в нужное русло. Сразу, как она вернётся. Но вечером Кли не возвращается. *** Винокурня укрыта белым — Кэйа хочет верить, что снег, но знает — пепел. Такого же цвета, как прядь в его волосах — в двадцать пять лет-то, подумать только. Ещё неделю назад не было. Прийти сюда оказалось просто — мелькнула мысль в голове, Джинн тонко намекнула, что в городе и без капитана справятся, и, конечно, раненая Аделинда со слезами на глазах просила позаботиться о мастере. Вот Кэйа и пришёл. И стоит теперь, любуется белоснежным полотном, а сам никак не может поверить — невозможно так, не могла вся винокурня сгореть за день. Он присматривается — здание, в общем-то, сгорело не целиком. Разрушена главная зала, пострадали коридоры и южная часть верхних этажей, но с северной стороны все ещё целы комнаты, там ещё можно спрятаться от свистящего ветра. — В твоей помощи здесь нет необходимости, — говорит Дилюк, появившийся из-за покосившейся двери. Кэйа склоняет игриво голову — о, правда, что ли? А Аделинда сказала иначе. Впрочем, улыбка сползает с губ, едва Кэйа видит его полностью, не сокрытого тенью здания. Дилюк — одна сплошная боль. Опухшие от недосыпа глаза смотрят на Кэйю не привычно хмуро, а по-незнакомому устало. Нет сквозящего обычно раздражения, нет мелькающих в рубинах искр ярости; только ровное безразличие с каплей печали — опять мне вас, сэр Кэйа, выпроваживать отсюда. Он едва сохраняет лицо, и Кэйа поклясться готов — тот свалится, если проведёт за разговором хотя бы десять минут. Смотреть на падающего в обморок Дилюка Кэйа не хочет. — Я помогу утром разобрать завалы. А сейчас — помогу тебе добраться до постели, пока ты не свалился прямо тут. Дилюк поднимает резко взгляд, но даже в лице не меняется — попытка нахмуриться отдаёт головной болью, и Дилюк послушно облокачивается на подставленное плечо. Кэйа ведёт его внутрь, размышляя, сколько, должно быть, он не спал. Дракон разрушил винокурню тремя днями ранее (не считая ночи), и, скорее всего, Дилюк не позволял себе отдыха все это время. Кэйа сочувственно смотрит на медленно идущего рядом, цепляется острым взором за короткие волосы и едва не падает сам. Не заметил. — Что с твоими волосами? — спрашивает быстро, забывая, что Дилюку и дышать сложно. Дилюк не отвечает, но и Кэйа не настаивает. Догадывается по все ещё подпаленным прядкам, что дело не в резком желании сменить имидж. Расспросит потом; сейчас — горячее питье и кровать. Вечером на винокурне — разрушенной и мрачной — всё равно уютно. Утром Дилюк подрывается с кровати с первыми лучами солнца. Кэйа тщетно пытается заставить его поспать еще «хотя бы полчаса», но самое большее, что он может — это пойти следом и помочь, хотя Дилюк по привычке хмурится. Но немного помощи ему действительно не помешает, а уж если Кэйа будет молчать в процессе, будет просто идеально. Правда, «Кэйа» и «молчать»… Однако Кэйа и впрямь молчит — ровно до тех пор, пока позади него не раздается глухой хлопок, а следом в воздухе замирает аромат гари. — Кли, нельзя взрывать бомбы возле винокурни, — отчитывает девочку капитан, а Дилюк высовывается из-под груды завала и недовольно осматривает повреждения. Вроде бы — на первый взгляд — новых разрушений не видно. — Но Кли скучно, а в городе все слишком заняты, — печально сознаётся Кли. Кэйа вздыхает — он бы поиграл с ней, но Дилюк тогда до конца дней будет напоминать ему, что вместо помощи нуждающимся капитан кавалерии играл в догонялки с ребёнком. Нет; сегодня — никаких игр. — Ты можешь порисовать здесь, а потом я обязательно сыграю с тобой, — улыбается Кэйа, и Кли доверчиво кивает. Она смотрит на огромную дыру в крыше винокурни и переносит её на бумагу, задумчиво наблюдает, как хмурый владелец Рассвета и улыбчивый рыцарь выносят из здания обгоревшие балки, и ей кажется забавным нарисовать их сражающимися. На рисунке мечи их скрещены, лица пылают яростью, и снова на бумаге много красного. — Кли, зачем рисовать такое? — искренне удивляется Кэйа, держа в руках готовое творение. — Захотелось, — бурчит она, забирает листок и смотрит внимательно. Сейчас, когда краски высохли, идея уже не кажется такой замечательной, а красный впервые за долгое время вызывает раздражение. Некрасиво. Кли ещё раз смотрит на рисунок, а следом рвёт его на части — потом нарисует ещё. Ветер подхватывает обрывки бумаги и уносит далеко за границы Рассвета. Кли быстро забывает о рисунке, ловит в виноградниках кристальных бабочек, прячется от Кэйи, который под предлогом проверки территории на наличие хиличурлов уходит её искать, на закате садится на ступеньки и довольно ест любезно предоставленный ей ужин. Кэйа порывается проводить её в город, но Кли только трясёт рюкзачком с бомбами внутри и обещает добраться в город сама. Вместе с её звонким голосом исчезает и радостная атмосфера, и Кэйа устало садится на покрытую пеплом землю, опираясь на почерневшее дерево. Дилюк скрывается в доме, и Кэйа практически засыпает, когда тот возвращается, садится рядом и укрывает лоскутным одеялом. В руках оказывается кружка с горячим чаем, и Кэйа только теперь понимает, как устал за день и как замерз, проведя давно не летний вечер в одной распахнутой на груди рубашке. — Спасибо за помощь, — коротко благодарит Дилюк, отпивает из своей кружки и задумчиво смотрит на виноградники. Кэйа следит за его взглядом, думает о чём-то далёком и невнятном, а когда чай заканчивается, роняет уставшую голову на плечо Дилюка. Тот вздрагивает, но не двигается, и Кэйа закрывает глаз, позволяя себе уснуть. Новое утро Кэйа встречает сонным и совершенно не помнящим, как вчера оказался в кровати. Дилюк коротко улыбается, но молчит, и Кэйа тоже ничего не говорит. Весь завтрак они бросают друг на друга быстрые взгляды, но никто не чувствует неловкости — словно всё так, как должно быть. Альбедо появляется на пороге внезапно. — Кли не у Вас? — спрашивает он, и Кэйа видит волнение на обычно бесстрастном лице. — Вчера убежала в город, — отвечает Кэйа и чувствует тревогу, — надо было проводить! Альбедо кивает и уходит прочь, ничего не объяснив. Кэйа смотрит ему вслед до тех пор, пока невысокая фигурка не становится размытой точкой, прячущейся за деревьями. Он обхватывает себя руками, дрожь бьёт тело, а в голове крутится одна мысль — это его вина. Надо было… — Ты ни в чём не виноват, — говорит Дилюк, подходит неслышно сзади и обнимает со спины. Кладёт горячие ладони на дрожащие пальцы, гладит и продолжает что-то шептать. Кэйа не слушает, но доверчиво жмётся к теплому телу до тех пор, пока дышать не становится легче. Возможно, он и впрямь не в силах помочь всем. Но когда Дилюк говорит, что в этом нет его, Кэйи, вины, — Кэйа верит. Неделю спустя весь мусор выброшен, ходить под разрушенной крышей вновь безопасно, но Кэйа не торопится обратно в город. Дилюк вдруг решает, что с восстановлением крыши никак не справится сам, и Кэйа, довольно улыбаясь, соглашается остаться здесь ещё на неопределённый срок. Вечерами они больше не работают до самой темноты, предпочитая отдыхать — Кэйе стоило больших трудов убедить Дилюка, что так можно. Что не обязательно взваливать на себя так много, что два-три месяца медленной работы лучше, чем три недели и нервный срыв. И Дилюк слушается, и так оказывается возле воды, покрытой уже тонкой ледяной корочкой, Кэйа рядом гоняет слаймов, и всё вокруг такое родное и знакомое, что Дилюк улыбается искренне, смеётся. Кэйа замирает на миг, подходит ближе и кладёт руку на лоб — вроде бы не горячий. — Прекрати, — мигом хмурится Дилюк, но секунду спустя снова улыбается и тянется к замершей на лбу руке. Переплетает пальцы и идёт медленно в сторону винокурни, а Кэйа следом. Он ласково тянет вперёд свободную руку, касается обрезанных волос и пытается расчесать подпаленные прядки, а после обещает прямо сейчас срезать это безобразие. — Но тебе идут короткие волосы, — говорит он тихо, а Дилюк едва заметно краснеет. В комнатке Кли рисунки разложены на столе, и пока хозяйки нет, Альбедо каждый день заходит, смотрит на пророческие картинки, меняет воду в вазе с сесилиями и, вздыхая, уходит прочь. Кли всё еще не вернулась. Сесилии покачиваются на ветру, утренняя роса блестит на них — только что сорванных — яркими каплями, и от нового дуновения ветерка капля срывается вниз, на рисунок. Крошка красного мела расплывается мутным пятном по лицу нарисованного капитана кавалерии. Следом срывается ещё одна капля, и нарисованный синий глаз вмиг становится белым. Кэйа замирает на середине шага, когда мир вокруг меркнет. — Дилюк, — испуганно шепчет он, не видя ни его, ни винокурни. — Что такое? Дилюк оборачивается, видит растерянное лицо и сжимает ладонь сильнее — я рядом, ты в безопасности. Кэйа чувствует теплую хватку на своих пальцах, и только это ощущение связывает его с реальностью. И голос — глубокий тягучий бархат, который хочется слушать ещё и ещё. Но мир по-прежнему чёрный, и Кэйа тянется потереть глаз, моргает несколько раз и всё равно ничего не видит. — Дилюк, я не вижу, — в панике признаётся, вырывает руку и делает шаг — чтобы тут же запнуться о ступеньку. Дилюк ловит его до удара о камень, разворачивает к себе и неверяще заглядывает в лицо — глаз белый. Дилюк понимает, что Кэйа теперь полностью слеп. — Тише, не дергайся, — просит он, помогает подняться и за руку ведёт ко входу. Кэйа в его руках дрожит, страх на его лице настолько яркий, что Дилюк не придумывает ничего лучше новых объятий: прижимает к себе и обещает, что всё будет хорошо. Кэйа не верит. Но уложить себя на кровать позволяет, нехотя и с недовольством отпускает Дилюка, ждёт его возвращения — тот приносит травяной чай, и впервые аромат его успокаивает. Перед сном вновь возвращается страх неизвестности, но испугаться Кэйа не успевает — голову вдруг наполняет невыносимый жар, дышать становится сложно, и рыцарь проваливается в полубессознательную дрёму. Дилюк остаётся рядом этой ночью, почти не спит, пока меняет влажную повязку на лбу. Это бесполезно — Кэйа настолько горячий, что повязка высыхает почти сразу же. К утру он тихо стонет, от боли, очевидно, и Дилюк решается отправиться в город. Он не помнит, как добирался, как прижимал к себе горячее дрожащее тело, как ворвался в собор с капитаном на руках и умолял Барбару сделать хоть что-нибудь. Приходит в себя он гораздо позже, когда в собор заходит Джинн и её стальной голос возвращает его в реальность. — Барбара ничего не может сделать, — сообщает магистр, а Дилюк смотрит на неё глупо — как это не может? Сама Барбара стоит рядом, виновато сжимает на груди кулачки, качает головой и извиняется. — Это не простуда, — заключает она, — это вообще не болезнь. Больше на проклятие похоже, а я не умею снимать их. Мне жаль. Приходит Лиза, забегает Альбедо, но ни один из них не может ничего сделать. Дилюку остаётся только сидеть на влажной от пота кровати и молча смотреть, как Кэйа — ослепший и напуганный — в агонии мечется по кровати. Коснуться его — что к раскалённым углям притронуться. Остаётся только молиться Барбатосу. *** Спустя три дня Джинн стоит перед ним с опущенной головой, мнётся, заикается, но в итоге говорит: — Пожалуйста, возвращайся с ним на винокурню. Дилюк удивлённо моргает, но, не получив больше никаких деталей, спрашивает прямо — в чём дело? Джинн печально вздыхает, показывает рукой в сторону больничных коек — все занято, многие ютятся на полу на принесённых из города матрасах. — Каждое место здесь сейчас нам дорого, — говорит Джинн, а Дилюк быстро улавливает скрытый смысл. «Мы всё равно с ним ничего не сможем сделать», — говорит она. Дилюк медленно кивает и не слушает извинений, садится рядом с Кэйей и гладит по спутанным волосам. Впервые за долгое время из глаз его текут слёзы. С нового букета сесилий на рисунок вновь падают капли росы. На этот раз они не портят рисунок, лишь размывают окончательно красный цвет, которого изначально не должно было быть на этом портрете. Красный вымывается, и лицо капитана кавалерии вновь приобретает бронзовый оттенок. Рисунок почти правильный — не считая белоснежного глаза. На винокурне Кэйе будто бы становится лучше, и Дилюк недоверчиво прижимается губами к теплому лбу. Уже не горячему. Спустя день лихорадка окончательно отступает, а к Кэйе возвращается сознание. — Не вставай, — просит Дилюк, расчесывает ему волосы и заплетает их в слабую косу. — Дилюк? — голос у него тихий, хриплый, напуганный до сих пор. Дилюк уверен — будь он на месте Кэйи, был бы напуган не меньше. — Да, это я, — говорит он и касается щеки, гладит медленно, — я рядом. Кэйа открывает глаза, зачем-то вертит головой, но быстро понимает, что зрение так и не вернулось. В голове медленно проясняется, часы боли и жара кажутся не более, чем кошмарным сном, и больше всего его интересует, сколько он проспал. — Пять дней, — отвечает Дилюк, невесомо гладит вновь закрытые глаза и ложится рядом. Охраняет от невеселых снов. *** Кэйе сложно, но он привыкает, постепенно заставляет себя признать, что мир — яркий и цветной — больше ему не доступен. Он учится ориентироваться по ощущениям, напрягает слух, осторожно передвигается по комнате, стараясь не спотыкаться об углы кровати. Дилюк всегда где-то рядом, готовый в нужный момент помочь обойти препятствие, поймать, в крайнем случае. — Знаешь, а я ведь больше не смогу быть капитаном, — вздыхает как-то вечером Кэйа, лёжа после сытного ужина на кровати. Дилюк здесь же, перебирает пальцами длинные волосы, завязывает из прядок бантики. Ответить ему нечего — лицемерно обещать, что сможет. Кэйа недолго молчит, а затем отворачивается, дышит тяжело, и когда Дилюк начинает волноваться, оборачивается резко и спрашивает: — Можно тебя потрогать? — и добавляет едва слышно, — я боюсь однажды забыть, как ты выглядишь. Дилюк разрешает, помогает тонким пальцам найти лицо, прикрывает глаза и чувствует, как те скользят по щекам, по скулам, очерчивают губы и ласково гладят их. Следом слышит довольный вдох, а потом Кэйа аккуратно придвигается ближе, обнимает и замирает. Спать в обнимку гораздо теплее, чем по отдельности. *** Кэйа долго не решается выйти из спальни, предпочитая проводить в ней всё свободное — а такого в избытке — время. Дилюк не раз говорит, что будет рядом, что поможет спуститься по крутой лестнице, что проведёт через лабиринты коридоров, но Кэйа с грустной улыбкой отказывается. Он боится оказаться таким беспомощным. Но скука и любопытство толкают его прочь из комнаты, заставляют на ощупь найти лестницу и попытаться осторожно спуститься. Каждый шаг даётся с трудом — разум готов упасть в темноту, а ноги всё же чувствуют под собой пол. Винокурню Кэйа изучает заново, руками (и, если совсем честно, пару раз носом). Он удивляется деталям — не замечал раньше, что окна занавешены невесомыми шелковыми шторами, что на полу ковры такие мягкие, будто трава в горах Буревестника, а камин, оказывается, украшен резными скульптурами птиц. Давно знакомое место кажется чужим, но едва Кэйа пугается неизвестности, Дилюк будто чувствует — и мягко касается руки, напоминая, что он, как и обещал, рядом. Закаты они встречают на широком диване перед камином. Дилюк смотрит в окно, наблюдает, как солнце скрывается за горизонтом; для Кэйи время суток больше не имеет значения. Ему нравится греться — и не от огня в камине, а от сидящего позади Дилюка. Первый поцелуй случается внезапно. Кэйа слушает одну из множества историй Дилюка из его путешествия, голос его приятно ласкает слух, а сама история такая нелепо-милая, что Кэйа в порыве чувств тянется обнять, не задумываясь, чмокнуть в щёку. Слепота играет с ним злую шутку — вместо щеки он чувствует сухие тёплые губы. И замирает. — Прости, пожалуйста, прости, я не хотел, — начинает тараторить, отлетев от испуга на другой край дивана. В душе он молится — может, Дилюк простит его, непутевого незрячего? — Не извиняйся, — просто говорит Дилюк, и уходит. Кэйа планирует свой побег с винокурни, корит себя за излишнюю эмоциональность, успевает проклясть себя и своих потомков на двадцать поколений вперёд, когда в гостиной снова слышатся шаги. Дилюк садится — скрипит обивка дивана — рядом, тянет к себе и укладывает на грудь, а после опять говорит, что всё хорошо и Кэйа ни в чём не виноват. И целует — в щеку, как и нужно было. А вечером в спальне целует снова — сминает жадно губы, ласково прикусывает, сплетает языки, и Кэйа теряется в ощущениях. Альбедо вновь и вновь заходит в комнатку Кли, надеясь застать там непоседливую девочку. Всё внутри изучено им до малейших деталей, но ни одна не даёт подсказки, куда мог убежать ребёнок. Вновь просматривая рисунки, Альбедо замечает расплывшееся пятно краски там, где раньше Кли изобразила глаза капитана Альбериха. Альбедо хватает нескольких секунд, чтобы вспомнить тревожные новости о его слепоте, и он вспоминает все известные ему заклинания, чтобы спустя пару минут вернуть влагу в давно высохший лист, заставить её испариться, возвращая рисунок в первоначальный вид. Кли будет расстроена, если её рисунки пострадают. На винокурне Кэйа открывает глаза, когда Дилюк дарит ему новый поцелуй. Первым в глаза бросается красный цвет, и Кэйа моргает, но цвет не исчезает. Он отталкивает Дилюка, смотрит на него ошалело, и перед глазами совершенно точно его лицо — немного позабытое за прошедшие в темноте дни. — Ты видишь, — понимает Дилюк. И смеётся с облегчением. *** Кли возвращается в город сама, совсем не раненая, а за спиной тащит на верёвке огромного дикого кабана с Драконьего хребта. На том до сих пор местами налеплен многолетний панцирь изо льда, но там, где видна шерсть, видны и чёрные подпалины. Джинн не хватает слов, Альбедо порывисто обнимает ничего не понимающую девочку, а сама Кли радостно заявляет, что этим можно накормить всех нуждающихся. Она тут же берёт в руки мелки, рисует праздничный стол и здоровых жителей Мондштадта, и Альбедо за её спиной следит за каждым движением мелка по бумаге — никаких больше красных цветов. Но в этом нет необходимости — так же внезапно рисунки Кли перестают иметь пророческую силу, и Альбедо впервые в жизни отказывается исследовать это явление.