Черный цилинь

      Из неотгулянного больничного Лань Сичэня вырвали холодной весной девятьсот двадцать первого года, когда весь мир только начал приходить в себя после эпидемии, а он сам — еле ползал после испанки.       В пять утра раздался звонок.       — Начальник Лань, — телефонировал ему Сюй Ли, хороший мальчик с ужасающей манерой выражаться, — в докладной записке при приеме на работу вы уведомили, что в обстоятельствах непреодолимой силы мне надлежит незамедлительно докладывать вам по строгой форме отчётности.       Лань Сичэнь хотел лишь одного — спать.       — Что у вас случилось?       — Я… я не знаю, как объяснить начальнику Ланю создавшуюся ситуацию.        Полгода, полгода учили! Стоило два месяца проваляться между жизнью и смертью — начинай все заново.       — Говорите.       — Сообщаю вам, что нежелательный объект, находясь в неадекватном состоянии глубокого постмортального аффекта и изменённого сознания, вызванного огнестрельными ранениями в область корпуса и значительной кровопотерей, в промежуток с двух до трёх ночи совершал противозаконные действия, носящие характер откровенного вандализма и грубого надругательства над государственной собственностью, отягощенного вре…       — Офицер Сюй, человеческим языком.       Среди подчиненных Лань Сичэнь считался хорошим начальником. Было всего три вещи, за которые он мог снести голову: проигрыш в войне из-за коррупции в высших армейских чинах, вранье, прикрывающееся многолетней дружбой, и проклятый канцелярит.       Сто с лишним лет назад в этот список входил пункт «взятки в масштабах целой империи», но с тех пор, как Лань Сичэнь укоротил на голову Нюхулу Хэшэна — фаворита императора Цяньлуна — его слегка попустило.       Офицер Сюй это знал.       — Находясь вчера на боевом посту, во вверенном мне таможенном коридоре… Есть отставить канцелярщину! К заставе прибило труп. Он рычит, буянит и требует всех расстрелять. Разговаривать со мной не желает и зовёт то свою жену, то какой-то гриб! Ай, окна-то казенные бить зачем, вы же приличный человек, вы же в Европе учились, ну как вам не стыдно! У нас же нет денег!       На другом конце провода задребезжали стекла.       Сон как рукой сняло. Ощупью Лань Сичэнь нашел у постели домашние туфли, поднялся и едва успел схватиться за изголовье кровати.       Перед глазами летали мушки, руки дрожали.       Слабость была отвратительна.       На леднике, кроме остатков свинины по-шанхайски и страшно дорогих теперь османтусовых пирожных, обнаружился ещё и кофе Вэй Усяня.       Супруг брата эту отраву обожал и привозил из всех путешествий, повергая дядю в праведное негодование. Сердце Лань Цижэня принадлежало белому чаю. Как любой образованный человек, дядя умел сочинять стихи и выражать восхищение предмету своего обожания. Чай он описывал самыми возвышенными метафорами. Кофе… сильнее дядя бранил лишь курение опиума, иностранную интервенцию и пьянство.       Ну ещё последних императоров из династии Цин, которых иначе, чем полными дегенератами, не называл.       Чай будил деликатно и вкрадчиво, соблазняя одним своим видом и ароматом и предлагая никуда не спешить. Человека равнодушного и непосвященного кофе бил по голове, как сержант императорской армии новобранцев на смотре.       В этот раз кофе пах спелой вишней и летом. Уже за божественный запах следовало простить напитку мерзейший характер. Лань Сичэнь налил кофе в бело-голубую чашечку, чуть отпил… и долго смаргивал с глаз слезы, сдерживая не подобающую благородному мужу ругань.       — Зачем столько перца?!       Лань Сичэнь проснулся окончательно и без запинок вспомнил номер первой городской таксо-службы, состоящей сплошь из иностранцев.       Водителем оказался пожилой поляк, сходу предложивший на выбор новые выпуски литературных журналов. Лань Сичэнь пробежал взглядом первые страницы — и захлопнул в ужасе.       Новый, не календарный, а настоящий двадцатый век скалился с печатных страниц и изрядно пугал: там расстрел, тут революция, у тех чума, у этих голод и инфляция с унизительным мирным договором. Литераторы сошли с ума и забыли лица своих отцов и сочиняли откровенную дичь в духе Шарля Бодлера, которого Лань Сичэнь не любил и не понимал.       — Нет ли у вас рассказов о животных или исторических романов?       — Есть. Правда, это скорее для детей…       — Ничего. Я с удовольствием почитаю. Ведь для детей пишут гораздо лучше, чем для взрослых.       — Что верно, то верно. Вам нездоровится? У меня есть одеяло.       Лань Сичэнь только теперь понял, что его познабливало. Он очень хотел согласиться, но доставлять добрейшему старику неудобство, не говоря уже о том, чтобы показать слабость перед иностранцем — об этом не могло быть и речи!       — Не стоит. В авто достаточно тепло.       За тридцать лет его английский несколько заржавел, но удовольствие от мастерски написанных рассказов господина Сетон-Томпсона Лань Сичэнь получил немалое. Из такси он вышел довольный и благостный.       Подчиненные встретили его по стойке смирно, тщетно пытаясь скрыть расхлябанность и мерзость запустения.       Лань Сичэнь вытащил Шоуюэ.       — Где мертвец?       — В погребе, просо собирает.       Положа руку на сердце, Лань Сичэнь ждал всего. Последние десять лет в стране творилось гуй ведает что, и из могил порой вылезало всякое. Пять тысячелетий национальной истории даром не проходят.       Но встретить у себя на таможне расстрелянного военачальника соседей?       — Это что? — очень вежливо спросил Лань Сичэнь.       Лицо мертвеца изрядно поели рыбы, по цвету оно скорее напоминало незрелые ягоды картофеля, что косвенно свидетельствовало о полной утрате сознания, но когда найденыш заговорил по-французски, Лань Сичэнь уверился, что дожил до горячки или искажения ци.       — Месье, некогда объяснять! Вижу, вы человек порядочный и образованный. Послушайте, необходимо срочно телефонировать в штаб Де….       Одним движением Лань Сичэнь снес мертвецу голову.       Тело рухнуло, подняв тучу пыли.       Он все сделал правильно. Лютый мертвец, сколь угодно разумный, не должен подводить под удар и угрозу разоблачения заклинателей, ушедших в подполье ещё во времена Темучжина. Не теперь.       Очистив лезвие Шоуюэ, Лань Сичэнь потребовал офицера Сюя:       — Позовите священника и похороните как положено.       — Начальник Лань, имя и личность трупа не устано…       Лань Сичэнь велел своему подчиненному молчать.       — Неважно. Офицер Сюй, я возвращаюсь к службе, а вы — к своим обязанностям.       — Вы же находитесь на больничном!       — Уже нет.       — Но…       — Офицер Сюй, над вашим начальником два месяца, — Лань Сичэнь позволил себе чуть изменить голос, — ставили опыты.       «Ой, какой любопытный меридиан, ой, выходит, прекрасная донна на духовном уровне поражает не легкие, а средоточие воли и цветок таланта! Интересно, интересно! О, а что здесь делает неучтенный лимфатический узел? Лань Чжань, не смотри на меня волком, я же делаю все, как написано в трактате!!!»       К концу лечения Лань Сичэнь чувствовал себя так, словно студент-двоечник играл с ним в «больного и лекаря», и без всякого, заметим, удовольствия!       — Кто умер, пока меня не было?       — Офицеры Кай и Цзя. Офицер Чу еще находится в состоянии излечения болезни, как и офицеры Хуа, Бай и Си.       Минус половина личного состава. Какая, однако, любвеобильная прекрасная донна!       — А наши осведомители?       — Почти все лежат, но осведомитель Ли четвертый извещает нас, что сегодня на юг по железной дороге ночным поездом провезут незаконный груз. Согласно его донесениям, речь идет о большой сделке в обход административного и командного центра.       Хорошо, кто запретил тебе сказать слово «Пекин»?!       — Счет идет на тысячи?       — На сотни тысяч.       — Скажи офицерам, пусть готовятся.       Лань Сичэнь ушел к себе, разбираться с текущими делами и завалом документов, который, кроме него, было некому разобрать.       — Начальник Лань, — подал голос офицер Сюй, — возможно, не стоит подвергать свое здоровье риску? Холодно уже, а вы едва оправились от перенесенного инфекционного заболевания.       — Благодарю, я здоров.       В чем преимущества бытия вечным старшим братом, главой великого ордена и четырежды отцом — взлелеянное терпение. Ты помнишь, что не совершенен, окружающие — тем более, а потому не жалуешься на судьбу, а идёшь разбираться с бумагами. Сколько-сколько накладных надо заполнить и куда, спрашивается, его помощник дел справку о растаможенных книгах британского коммерсанта?       — Где Да Лянь?       — Третьего дня как помер, вчера закопали. Начальник Лань, а что вам необходимо? Я мигом принесу!       И почему прекрасная донна прибрала к рукам его заместителя, толкового, между прочим, человека, который был надёжен, как скала, и хоть что-то делал, а не вот это… недоразумение?!       Ах да, зачем прекрасной донне идиоты, ей глав Антанты и Тройственного Союза хватит.       — Офицер Сюй, где справка о растаможенных книгах британского поданного Уильяма Т. Лоусона?       Офицер Сюй недоуменно захлопал глазами, а потом стукнул себя по лбу:       — Этого мосластого? Так мы продали ее сначала лаовэям. Ещё и цену на треть накрутили.       — Кому?!       Лезвие Шоуюэ опасно загудело. Меч Лань Сичэня давно не пробовал живой крови, а потому так и рвался кого-нибудь покарать. Тем более, у Сюя Ли была такая тонкая шея!       — Сначала немцам, потом Советам, потом французам. С последних тройную таксу содрали, уж больно они противные. Вы не думайте, мы не ради себя, мы всей заставой скидывались, чтобы вам благовония жечь и лекарства купить! У меня все записано!       Дурак, да ещё с претензией на хитрость, — это неизлечимо. Дурак с инициативой и благодарностью — ещё хуже.       К счастью, Лань Сичэнь умел заставить хорошо работать кого угодно.       — Снять копию вы, конечно, не догадались. Сюй Ли, у вас час, чтобы вернуть оригинал и принести извинения господину Лоусону.       — А иначе?       — Как вам сказать… — Лань Сичэнь привычно улыбнулся. — Я все же снесу вам голову. Вы хоть свою подпись нигде не ставили?       — Что вы? Я честный взяточник, а не шпион!       Спустя сорок пять минут все нужные бумаги лежали у Лань Сичэня на столе. Ещё через полчаса таможня сверкала такой чистотой, как не всякое министерство.       Остаток дня Лань Сичэнь провел, принимая посетителей и помогая беженцам от соседей правильно оформить остатки имущества. Беженцы — сплошь учёные, офицеры и работники искусства вели себя как вежливые, хотя и несколько испуганные гости, пока одна девочка лет шести — по виду плод любви феи и ангелочка — не протянула ему плитку шоколада и не сказала через брата:       — Дядя офицер, возьмите, ведь вы так устали!       В Лань Сичэне боролись одновременно взрослый, государственный служащий, и неистребимый сластёна. Что поделаешь, он обожал сладкое, особенно хороший бельгийский шоколад, а ругать такого доброго и чистосердечного ребенка не поднималась рука. Старший брат девочки — длинноносый юноша в очках и студенческом мундире — смотрел на него с пониманием.       Одежда этих двоих знавала лучшие времена, но и девочка, и ее брат держались с тем достоинством, которое даёт лишь хорошее воспитание.       Юноша застыл, как солдатик на плацу, девочка наслаждалась жизнью и восторженно глазела по сторонам. «Просим политического убежища у Китайской Республики».       Меньше всего Лань Сичэнь хотел допустить неловкость или дипломатическую бестактность.       — Я и впрямь несколько утомился, — покорно согласился Лань Сичэнь, — но тебе нужнее. Это ведь тебе мама или тетя подарили?       Страшно подумать, сколько теперь стоит плитка хорошего шоколада. Как половина месячного жалования или три мешка с углем.       И даже через истрепавшуюся обёртку шоколад пах соблазнительно. Сила воли Лань Сичэня попыталась капитулировать, пока грозный голос морали не напомнил, что он, вообще-то, на службе, на него равняются подчинённые, а родителей этой феечки вполне может не быть в живых.       — Папенька, — ответила девочка через брата, — сказал беречь, а когда мы будем в безопасности, обязательно поделиться с хорошим человеком. Господин офицер же хороший, правда?       Некстати вспомнилось, как многие эпохи назад они с женой хотели дочь и даже имя выбрали, но… получились сплошь мальчишки.       Боги, боги, как давно он разговаривал с детьми! Брат и Вэй Усянь ни за что бы не попали в такое положение.       — Если маленькая госпожа так считает, то я буду хорошим. Позволит ли она сделать ответный подарок?       — А какой?       Длинноносый старший братец явно мечтал утопиться. Что положено дарить девочкам? Игрушки и сладости? На таможне ни того, ни другого, да и вряд ли бы поняла эта жизнерадостная конопушка смысл такого подарка от хань. Лань Сичэнь открыл письменный стол.       Из чертежного тубуса на него выпрыгнул нефритовый жетон — пропуск в давно умерший мир. А что, хороший обмен получается. Ещё и иероглиф «жэнь» — прекрасное пожелание для тех, кто пережил столько бедствий и наконец обрёл тихую гавань и новый дом.       — Держи. Нефрит дарят на счастье.       — А что он значит?       Старший братец девочки то краснел, то бледнел, и только что не квакал печально, как древесная жаба. Слишком бойкая сестра смущала его и наверняка из детского любопытства втравила не в одну неприятность.       — Будь достойной, хорошо учись и слушайся старших. Ваши документы в полном порядке, добро пожаловать в Поднебесную. Проезжайте.       Самую чуточку от шоколадки Лань Сичэнь все же отломил, не удержался, а после долго смаковал вкус, гоняя от себя мысли, что он разбрасывается наследием предков и ведёт себя не как благородный муж, а как пустившийся во все тяжкие повеса.       Напоследок девочка ослепительно улыбнулась. Несмотря на хмурый день, она скакала вокруг старшего брата, как счастливый и довольный жизнью мячик.       Юноша тяжело вздохнул и крепко взял сестру за руку.       Служащие тут же зашептались. Они старались говорить тихо, но Лань Сичэнь слышал каждое из слово.       — Какая славная девчушка! Даже жалко что рыжая. Этот их христианский бог совсем мышей не ловит, сделал благородную барышню этакой уродкой! Кто ее замуж возьмёт?       — Кто-кто, такой же рыжий лаовэй! Или жёлтый, все они на одно лицо!       — Сразу видно, что девчонку никто не учил себя вести. Разве это можно, предлагать начальнику Ланю шоколад! Где ее скромность, где послушание?! Попомните мое слово, что эта испорченная девица станет певичкой. Или поселится в ивовых кварталах.       — Зато как выкрутился начальник Лань!       — Дарить нефрит? И кому! Ты называешь выкрутил…       Лань Сичэнь громко кашлянул и ласково, не повышая голоса, спросил:       — Должно быть, вся работа уже сделана, если вы позволяете себе обсуждать людей, потерявших государя, дом и родину, за их спиной?       — Мы не…       — Простите, начальник Лань! Эти недостойные подчиненные сознают свою вину!       Троица сплетников попыталась бухнуться перед ним на колени. Лань Сичэнь не дал и демонстративно достал из шкатулки чистый платок.       — Однажды император наших соседей дал старому генералу платок для утешения вдов и сирот. Хотя генерал и император совершили много ошибок, они старались поступать достойно и выполнять свой долг. Я не могу понять, почему они повели себя как благородные люди, хотя всего как сто лет ушли от варварства, а наследники пяти тысячелетий хань забыли лица своих отцов? Мне стыдно за вас, но ещё стыднее вашим предкам. Что вы скажите в свое оправдание?       Лань Сичэнь ненавидел поучать людей, когда в нем поднимало голову занудство собственного дяди, но подчинённые за два месяца совсем отбились от рук и нуждались в строгом внушении.       В прежние времена за такое полагались палки, но Лань Сичэнь считал телесные наказания варварством ещё тысячу лет назад. Стоило один раз вытащить с того света забитого почти до смерти брата, чтобы сделать выводы и больше никогда так не поступать.       Подчинённые пристыженно молчали, пока один из них не сказал:       — Ну… мы же хань… Разве не должны они у нас учиться?       Где-то это он уже слышал. Когда Цяньлун закрыл границы и выдворил всех иностранцев, как угрозу государству и нравам. Плоды пожинал уже его сын.       — Вот как? Разве хороший наставник не возвышает учеников до себя и прощает им ошибки, совершенные по неопытности, а не бросает лицом в грязь? Ступайте работать.       Едва дверь за ними закрылась, Лань Сичэнь понял, насколько устал. Откинуться бы на спинку кресла, но на сегодня достаточно слабостей. Работу никто, кроме него, не…       Перед глазами вновь замелькали мошки, руки мелко дрожали, пол под ногами качался волной.       Никаких на сегодня бумаг. Больше он ничего уже не сделает.       И если хочет ловить контрабандиста, то придется отдохнуть.       Лань Сичэнь расстегнул ставший слишком большим китель и со второго раза повесил его на плечики. Прежде он представить не мог, что безупречно выносливое, здоровое, сильное и послушное тело так его подведёт, выкинув с высот власти над собой к подножию горы, где жили обычные люди.       Это расстраивало, но злило… злило куда сильнее, будто болезнь была захватчиком, взявшим неприступную крепость в приграничье.       — Сюй Ли, разбудите меня через два часа.       Ко времени прибытия поезда. Сюй Ли, чудеса да и только, выполнил все в точности.       Едва ступив на перрон, Лань Сичэнь ощутил в воздухе что-то незнакомое, очень сильное и бессмертное. И волшебное.       По спине пробежал холодок.       Лань Сичэнь мог назвать не больше десятка таких, как он.       Трое принадлежали к его семье и пытались свести концы с концами, обменивая редкости прежних эпох на мясо, дрова, рыбий жир и лекарства. Четвертая не первое тысячелетие сидела на высокой горе, пятая практиковала йогу и раздельное питание. Шестая время от времени пророчила миру выдающуюся гадость, но как и во времена Троянской войны ей никто не верил; седьмой набивал редкой красоты чучела из аморальных личностей и грезил о создании своего университета, восьмой и девятая жили в Париже и изучали возможность создания внешнего золотого ядра, а про десятого Лань Сичэнь не мог сказать ничего хорошего.       — Я тебя поймаю.       Медленно и обстоятельно они обошли все товарные вагоны. В последний его не пустили.       — Что там?       Проводник попытался сделать вид, что не понимает на хань ни слова.       Лань Сичэнь отстранил его в сторону. Дверь не поддавалась.       — Выбивайте.       Офицер Сюй попытался вскрыть замок ломом, но со стоном схватился за покрывшиеся волдырями руки. Дверь явно зачаровали.       — Что вы там прячете? — Лань Сичэнь вытащил из-за рукава талисманы. — Вам лучше признаться сра…       Проводник с криком откусил себе язык и умер в корчах.       — Неловко получилось…       На офицера Сюя тут же шикнули.       Мысленно извинившись перед Шоуюэ, Лань Сичэнь со всей силы рубанул по засову и вошел внутрь, готовый драться с чем угодно.       В нос ударил запах навоза и железа.       Лязгнул затвор, раздалось громкое ржание. В лунных лучах блеснули копыта, грянул выстрел. Откуда-то сверху рухнуло что-то тяжелое, а он, вот незадача, не успел отрыгнуть. Проклятая испанка!       Лань Сичэнь пришел в себя от боли в сломанных ребрах, раскалывающейся головы, ломоты во всем теле и мокрых, тычущийся в руку, губ. Удивившись до крайности, он отпихнул наглую жеребячью голову, вылез и…       Раздражённый и злой, он выбрался из-под туши и порадовался, что вообще-то бессмертный. Обычного человека эта туша бы раздавила.       В двух шагах от Лань Сичэня лежала мертвая лошадь с торчащим посреди лба рогом. Пол вокруг нее, как и парадный китель Лань Сичэня, весь был заляпан серебряной кровью.       Рядом на нетвердых ногах стояло кривое и косое черное чешуйчатое нечто. Нечто печально, по-младенчески всхлипывало, лезло под руку и пыталось прожевать пальцы. Тело у нечта было от лошади, ноги — от оленя, куцый хвост — от черного гималайского медведя. Лоб украшали зачатки будущих рогов.       Большего урода Лань Сичэнь в жизни своей не видел.       Мысленно он уже взвесил все последствия и совсем им не обрадовался.       — Сюй Ли, — сказал он очень спокойным голосом, — вы понимаете, что натворили?       — Никак нет. Этот недостойный не имеет ни малейшего представления и невежественен, как английский варвар.       Сюй Ли ничего не понимал в заклинательстве, как и остальные офицеры.       Зато понимал Лань Сичэнь. По глупости и недальновидности его подчиненные подставили Поднебесную на тысячу лет вперёд.       Вдали ударил гром. Лань Сичэнь отряхнулся.       Его форма теперь годилась лишь на что, чтобы мыть полы.       Накатило раздражение и, как всегда в такие минуты, Лань Сичэнь заговорил в старинной и отменно вежливой манере, после которой собеседники выпускали себе кишки сами.       — Позвольте вас поздравить. Вы убили единорога. Теперь вы прокляты. Поднебесная тоже. Пустите себе пулю в лоб сразу или напишите семье?       — Но я же не наро… Я же вас спаса…       Точно почувствовав гнев Лань Сичэня, нечто, то есть детеныш, тоненько заржал, больно лягнулся и со всей силы впился зубами ему в запястье.       Руку обожгло болью. От неожиданности Лань Сичэнь взвыл. Детеныш принялся слизывать густые капли шершавым языком.       — Кажется, — наконец отмер офицер Сюй, — перед нам образец смеси цилиня с единорогом. Только… начальник Лань, при всем моей уважении, вы не являетесь прекрасной белокурой девой.       Лань Сичэнь мысленно задал небу всего один вопрос: почему в его смену?       И какого гуя к нему липнут беспомощные и несчастные ублюдки, от которых невозможно спастись?!       *       В кабинете начальника таможни жгли дрова и спешно заделывали щели в окнах. Подчиненные ходили не касаясь земли, Лань Сичэнь одновременно кутал ублюдка недоцилиня в одеяло и ругался по телефону с казначейством.       — Моим людям не платят жалования третий месяц.       — В стране разруха. Денежного довольствоваться нет. Что вы от нас хотите?       Терпение у Лань Сичэня иссякло.       — Я хочу, чтобы моим людям заплатили в полном объеме. Завтра же.       Лань Сичэнь повесил трубку. Его руку тут же принялся зализывать жеребенок, который отчаянно хотел к маме.       Туша единорожицы лежала во всё том же погребе и ждала приезда Вэй Усяня. Двум младшим офицерам, предложившим снять шкуру, а тело сдать на мясо или мыловарню французам, Лань Сичэнь выписал выговор о неполном служебном соответствии и на пальцах объяснил возможные последствия. Дурни позеленели и побежали каяться в том, что тайком от начальника вырезали лопатки, потому что здесь столько мяса, а в стране голод и разруха.       — Вы смерти ищете?!       — Никак нет, начальник Лань! Но у нас же дети малые, плачут и есть просят. Что мы за отцы, если не можем накормить сыновей?! А этой кобыле однорогой уже наплевать, только мясо стухнет, если не освежевать правильно-то…       — Вон!       Ох уж эта помесь крестьянской хитрости, нахрапа и «а нас за что пороть»!       Детеныш вилял хвостом, как собака, и с любопытством косился на жаровню. Офицер Сюй делал трагическое лицо и просил позаботиться о его сестре и невесте. Лань Сичэнь не выдержал:       — Тишина.       — Что?       — Тишина или я превращу вас в суслика.       — Начальник Лань, может, лучше совершить превращение в панду? Они толстые и милые. Надо мной можно будет совершить акт купли-продажи какому-нибудь зоопарку. Обещаю приносить стране деньги и пользу.       — Офицер Сюй, не думаю, что вы хотите получить разжа…       — Ничего себе!       Из-за двери высунулись две головы: приличная и лохматая. Лохматая оглядела разгром, широко улыбнулась и задала убийственный вопрос:       — Цзэу-цзюнь, а нас за что?       Вэй Усянь не мог относиться к жизни серьезно и обсмеивал все, что поворачивалось под руку.       — Молодой господин Вэй, боюсь, мне не хватит туши и бумаги на весь список. Вы с Ванцзи мне срочно нужны. Остальные свободны.       Если бы не обстоятельства, Лань Сичэнь ни за что бы не потревожил человека, который два месяца был сиделкой у его постели, сбивал температуру, подползающую к опасной отметке, и травил байки, когда очередная схема лечения давала сбой, попутно выслушивая брань дяди и панику молоденького соседа-врача.       Но у Ванцзи и его супруга был тысячелетий опыт распутывания загадочных и запутанных дел, а в прошлом веке они открыли сыскное агентство, вдохновившись книжками одного английского писателя. Дядя негодовал, но самоотверженно доказывал всем приличным людям, что подобного рода конторы — это хорошо и прогрессивно. Агентство приносило приличный доход, и ухитрялось работать лучше, чем полиция, армия и три разведки, при том, что в документах царил полный бардак.       Вот и теперь уважаемый зять без обиняков спросил:       — Насколько все плохо?       Отпихнув страдающего детеныша, Лань Сичэнь повел их в подвал:       — Меня интересует, как и откуда на нашей земле взялось вот это. А главное — для чего?       — Мы выясним, — спокойно и обнадеживающе сказал брат, — а ты готовься.       — К чему?       Зять закончил осматривать тело единорожицы и выдал легкомысленно-беззаботное.       — Как к чему? К бюрократической войне. Готов поспорить, вы уже сообщили куда следует? Готовьтесь к тому, что вас будут есть англичане, шотландцы и даже американцы.       — А эти-то почему?       — Поезд американский и застрахованный. Желаю удачи. Надеюсь, про детеныша вы никому не сказали?       Именно это Лань Сичэнь и сделал, и сейчас с трудом боролся с искушением стукнуть Вэй Усяня.       — По инструкции положено.       Вэй Усянь расхохотался так, что в подвале задребезжали стекла. Ванцзи толкнул его в бок.       — Не обижай брата.       — Прости, гэгэ. Это нервное. Ой, не могу, — зять вытер с щек слезы, — Лань Чжань, твоему брату тысяча лет, а он до сих пор считает, что на свете есть начальство компетентнее и умнее него! Как же тут не смеяться?! На всякий случай, похоронили бы вы ее как подобает, чтобы не усугублять.       — Спасибо. Я об этом думал.       Вэй Усянь, ворона, как в воду глядел.       Следующим утром, едва накормив детеныша молочной смесью, Лань Сичэнь неприятно удивился, найдя на своём столе дипломатическую ноту. От Британского Правительства, адресованную в отсутствие государства лично ему — начальнику таможни Лань Сичэню.       «Министерство иностранных дел Британской Империи с Свидетельствует свое уважение Китайской Республике и лично начальнику таможни Шанхая господину Лань Сичэню.       Министерство иностранных дел Британской Империи предъявляет претензию по поводу гибели единицы крупного рогатого скота, убитого в результате происшествия на железнодорожной транспорте, следовавшему по маршруту Пекин-Шанхай двадцать первого марта одна тысяча девятьсот двадцать первого года. Мы выражаем глубочайшую озабоченность смертью единицы крупного рогатого скота, произошедшей вследствие служебной халатности и огнестрельного ранения, а также требуем наказать виновных по всей строгости закона и возместить Британской Империи моральный и материальный вред, понесенный в количестве одного рогатого скота. Для сохранения своей внутренней и внешней безопасности, а также внутриполитической в государстве, ради защиты своих национальных интересов мы предпримем все возможные меры.       С уважением, Министерство иностранных дел Британской Империи».       По всем дипломатическим канонам вежливости любой страны, любой эпохи эта нота была возмутительным и запредельным хамством.       Да что там, как говорил Вэй Усянь, это был беспардонный наезд. Лань Сичэнь прочитал этот, с позволения сказать, документ три раза, прежде чем понял, что это не шутка, это реальность, и ему придется что-то ответить, раз уж государство последние десять лет не то мертвец, не то надышавшийся дурманом пьяница.       Проморгавшись, Лань Сичэнь сел за отменно вежливый ответ и перевод дипломатический стрелок с прокола таможни на дурную охрану заповедника, где содержалась единорожица.       Эти молодые и ранние англосаксы привыкли действовать нахрапом, наглостью, не уважать чужую культуру, традиции и класть хвост на дипломатический этикет.       Ответ Лань Сичэня получился столь изысканно-ядовит и вежлив, что из Пекина прислали сверхмолнию с требованием извинений. Лань Сичэнь взял с полки сборник международного права, таможенного права, сборник законов великой Цин и снова написал отменно вежливое письмо со ссылкой на указы, постановления и подзаконные акты со все ещё вежливым предложением похоронить единорожицу как подобает.       Закончив сей шедевр бюрократического абсурда, Лань Сичэнь ощутил неописуемое моральное удовлетворение, которое, однако, слегка подпортила телеграмма от Вэй Усяня: «Готовьте лопаты и известь. Нашли кошмар», и цилиньский ублюдочек.       Большую часть времени он вел себя прилично и умильно, кусая за задницы нерадивых и плохо работающих офицеров. Лань Сичэня он записал в свои мамы и всюду ходил хвостом, норовя то сожрать китель, то найти в неположенном месте сосок, то разгрохать бутылочку, из которой его кормили, то учудить как-то иначе. Например, сожрав британскую ноту протеста. Официальный, между прочим, документ.       — Стой, кому говорят, стой, — Лань Сичэнь тщетно пытался разжать цилиньские челюсти, — это же политика!       Ублюдочек чуть не откусил ему пальцы и возмущённо заржал:       — И-и-и-и?!!!       За что и получил по крупу и остался на ночь без сладкого.       Утром Лань Сичэнь нашел на своем столе, на документах государственной важности радужный навоз. Ублюдочек делал вид, что он не причем. Лань Сичэнь попытался его не заметить, тем более, к нему на стол упали ноты от Французской Республики, США и молодой, но очень, очень, в три Вэй Усяня, наглой РСФСР. Эти почтенные государства тоже выражали обеспокоенность, озабоченность, трясли тем, что порядочный благородный муж обычно стесняется, и бряцали оружием, требуя наказать виновных и провести жесточайшее расследование. Лань Сичэнь привычно и вяло отбивался.       — Черепаший ты сын, — сказал Лань Сичэнь с очень большой укоризной, — наша родина не в том положении, чтобы воскладать твой навоз на волю иностранцев.       Ублюдочек захлопал длинными ресницами.       — И-и-и! — выдал он покаянно и тоненько. До самого вечера этого засранца не было видно и слышно. Лань Сичэнь успел проверить все таможенные документы за два месяца своей болезни, выправить в них ошибки, когда услышал истошное:       — Беда, беда! Бай Ли ослеп!       — Гун И руки лишился!       — Откусили, откусили!       — Одноклеточные дурни! — это орал Сюй Ли. — Вы что натворили?!       Лань Сичэнь сам не понял, как за минуту с его-то нынешней дохлостью преодолел два этажа.       Ублюдочек пускал слюну и целил рогом в отчаянно кричащего Гун И. При виде Лань Сичэня эта мелкая пакость тут же приняла самый невинный и грустный вид.       — Что здесь происходит?       Все ещё очень вежливо спросил Лань Сичэнь.       Мучительно хотелось сносить головы и строить страшный мировой порядок.       Его подчинённые принялись валить вину друг на друга и на цилиня. Тогда Лань Сичэнь приказал Сюю Ли их обыскать. В сумке и за пазухой у Гун И нашли срезанное с костей единорожицы мясо и колбасу из серебряной крови в чехле из промытых кишок       — Не виноват я! — кричал Гун И. — Соблазнили меня! Начальник Лань! Вы же понимаете! Мы мяса сроду никогда не ели!       Но Лань Сичэнь по светящимся глазам видел, что этот дурень уже проклят и обречён. И что ублюдочек так и рвется перегрызть оскорбителю собственной матери шею, а после — закусить мозгами.       — Я-то понимаю, — очень мягко ответил Лань Сичэнь, — но вы сами себя закопали. Офицер Гун, ваша семья не должна отвечать за вашу ошибку. Но если вы проживете до конца этих суток, на них, как и всю Поднебесную, падут все великие проклятие древности. У вас есть два выхода: пуля или петля. Полчаса вам на раздумья. Я провожу вас в дорогу. Ваша жадность — это и мой позор.       Остальная таможня присмирела, пока Сюй Ли не вышел вперёд.       — Начальник Лань, я выражаю готовность быть с товарищем и закрыть ему глаза. Вы не должны нести морально-юридической ответственности за наши поступки и правонарушения.       Спустя полчаса из кабинета Лань Сичэня вынесли укрытое простыней тело, от которого пришлось отгонять ублюдочка. Ещё через полчаса позвонили из городской больницы.       Оказывается, семьи Бай и Гун недавно собирали застолье и договорились поженить детей. Среди прочих блюд подавали неимоверно дорогое, пусть и слегка подванивающее мясо в сорока специях.       — Начальник Лань, эти люди сошли с ума почти все!       — А те, кто не сошел?       — Проказа. Мы ничего не можем сделать.       Новый день принес новую ноту, на этот раз от непризнанной, но все ещё воюющей за свою независимость Ирландии с требованием компенсировать смерть единорожицы из расчета ее стоимости как племенной производительницы и приплюсовать к этому всех нерождённых детёнышей.       У Лань Сичэня голова шла кругом.       Он уже двадцать раз успел проклясть свою законопослушность и привычку следовать правилам. А уж когда из больницы позвонили и сказали, что две семьи умалишённых умерли в одну ночь и на лицах их был неописуемый ужас, Лань Сичэнь понял, что скоро сам разобьёт себе голову о чей-нибудь гроб, потому что больше уже не может!       — Ну уж нет, — сказал он своему отражению, — и не такое умиротворяли.       Осознав, что не справляется с человеческим и бюрократическим адом, что навалился на него, Лань Сичэнь прибег к лучшему средству       — Меня ни для кого нет!       Сказал он пришибленному офицеру Сюю, а сам отправился в оперу. И не пекинскую, которая пустовала четвертый год (актерам было нечего есть, а денег директор театра давным-давно не видел), а в итальянскую. Искусство помогало ему забыться и временно спрятаться от ужасов жизни, и найти в себе опору, которой вечно не хватало.       В этот вечер давали «Джанни Скикки» Пуччини, причем без остального «Триптиха». Лань Сичэнь приготовился к тому, что сейчас его будут смешить и развлекать, устроился в кресле поудобнее и блаженно прикрыл глаза.       Хотя европейская гармоническая тональность жрала все, как саранча, итальянскую музыку и немножко немецкую он успел полюбить всей душой за веселье, красоту и лёгкость. Почтенный маэстро Пуччини как никто умел поддерживать в трудные времена. За это Лань Сичэнь прощал ему некоторые вольности и желал золотого здоровья.       Грянуло вступление. Музыканты играли хорошо, но устало, будто больше всего на свете желали оказаться дома, в обществе детей и жён.       Зато певцы превосходно знали свое дело. Желчный баритон ушел в свободный полёт и играл мошенника и пройдоху так, что его то и дело вызывали на бис. Сопрано была очень хороша, а на «O mio babbino caro» прослезились даже отчаянные ненавистники всего европейского.       — Какая замечательная девочка! Выходит, они не настолько безнадежны!       — Девочка хороша, но рядом с отцом несколько бледновата!       — Почтенный судья Чжао, не ворчите! Хорошей дочери положено любить и почитать отца! Маленькая она ещё!       А затем на сцену вышел Ринуччо — возлюбленный дочери Джанни Скикки — и единственное, что Лань Сичэнь успел: «Боги, это что?»       Нет, тенор был неплох, не изображал из себя самодовольного голубя и даже пытался что-то играть. Лучшего и желать было нельзя, если бы не одно увесистое «но».       «Джанни Скикки» — комическая опера, гуй побери! И тенор должен быть весел, лих и в меру безголов, здесь же…       Юноша с лёгкостью переорывал оркестр. По-хорошему, петь бы ему в вагнеровских операх и не отбирать у честных людей миску риса. Больше всего он напоминал не весёлого повесу, а рыцарского коня, которого вывели на ристалище в розовых рюшах. Образ этот оказался настолько живуч и неотвязчив, что Лань Сичэнь сбежал в самом начале представления.       — Сеньор Пуччини, что же вам так не везёт? — спросил он, гуляя по ночному городу. Вопрос, само собой, был риторическим. Хотя… Лань Сичэнь знал ответ.       Некоторым образом он касался и его самого. К великому итальянцу Лань Сичэнь относился очень сложно. С одной стороны, он не мог не уважать ум столь острый и музыкальную гениальность. Несколько мелодий он переложил для сяо и с большим удивлением понял, что для очищения сердца и ци они работают они не хуже, чем песни Гусу Лань. Сеньор Пуччини служил подлинной человечности и делу объединения всех людей, щедро даря миру свое искусство.       Однако у Лань Сичэня был на него большой, да что там, очень большой зуб.       Зуб звался «Тоска».       Сто двадцать пять лет назад Лань Сичэнь путешествовал по Европе. В нищей Италии он собирался остановится проездом, но, как порядочный турист, пришел в Ватикан, увидел статуи, картины и потолок Сикстинской капеллы, восхищённо сказал: «Да, здесь есть, чему поучиться», отписал домой, что задерживается. и с радостью упал в учёбу, впитывая такое непонятное, но притягательное искусство. В себя он пришел только через три года, получив крайне обеспокоенное письмо от дяди: «Ну и где тебя носит?!»       Лань Сичэнь тогда зарисовывал «Пьету», мысленно поражаясь наглости и одаренности великого скульптора, который позвал в натурщицы для Марии совсем юную девочку. Он твердо собирался приехать домой в следующем году, пока… пока не встретил ее.       Свою переродившуюся жену, ставшую любимой певицей неаполитанской королевы.       Волна чувств захлестнула его с головой.       Возможно, эта встреча была предрешена небесами.       С Гу Мэйчжуан, знаменитой целительницей и вдовой, его связывали добрые и нежные отношения. Оба они не искали любви и сначала выполняли долг: она перед сыном, которого обязалась защитить, он — перед родом за себя и за брата. Но любовь, уважение и полное доверие к ним пришли, и были рядом больше двадцати лет, пока…       Пока жена Лань Сичэня совершенно внезапно не угасла в одно лето. Рассеянный склероз, или как тогда говорили, острая мозговая горячка не щадила никого. Ни заклинателей, ни простых людей.       Гу Мэйчжуан умерла, оставив ему четырех мальчишек и своего старшего сына, а Лань Сичэнь не понимал, как жить дальше и зачем ему бессмертие.       Потом он, конечно, научился, как и многому другому до этого. Но в тот день, узнав ее среди паломниц в церкви, не удержался и пошел знакомиться. Формально для того, чтобы написать ее портрет: и в той, и в этой жизни она была очень хороша.       — Я занята, но для вас выделю время! Я вижу, что вы человек деликатный и добрый, не то что наши вертопрахи.       — Вы мне льстите.       — Я редко ошибаюсь в людях. Странно… откуда у меня чувство, что я вас знаю?       — Будда учит, что все люди — странники, — ответил он тогда уклончиво, — кто знает, где мы ещё встречались?       Лань Сичэнь понимал, что поступает не слишком достойно, что у женщины, носившей прежде имя Мэйчжуан отныне своя дорога, а он — всего лишь бывший попутчик, но… не мог и не хотел устоять перед искушением, потому что узнавал не только душу, но и личность. Мэйчжуан, то есть сеньора Флория Кверча, теперь любила музыку с той же страстью, что и прежде медицину.       — Вы поразительный человек! Вы не требуете от меня, чтобы я вилась вокруг вас и ублажала, как наложница турецкого пашу!       — Я знаю, сколь важно дело, которому служишь. Кроме того, я могу позаботиться о себе сам. Нечестно отнимать у женщины то, что делает ее счастливой.       Ожидаемо, вскоре они стали близки. Лань Сичэнь был счастлив и не загадывал надолго вперёд. Как знать, рассуждал он, если в той жизни они выполнили все свои обязательства, то можно хоть в этой любить и радоваться друг другу?       Конечно же, это кончилось плохо. И не потому что есть срок любому чувству, даже любви. Нет. Все разрушила чужая зависть.       И хотя его жену… его женщину защищала безупречная репутация светской дамы и любимицы королевы Неаполя, был человек, отчаянно желавший получить её в свою постель. Начальник тайной полиции Рима, человек развращенный властью и жестокий, Лань Сичэня терпеть не мог, а он, как всегда, ставил себя выше этих нелепых телодвижений. У него была любимая женщина, любимое дело, и там, за двумя океанами, дядя, брат и Вэй Усянь. Лань Сичэнь не собирался лезть в политику. Сфумато и барочная перспектива волновали его куда больше, а на полотнах Эль Греко и Веласкеса он решил, что, наверное, многого не понимает в жизни.       Политика сама пришла к нему. В тот день он реставрировал в церкви святой Катарины сцену пыток святой и очень удивился, услышав грохот падающего тела.       Это сбежал из застенка бывший секретарь какого-то кардинала, которого, само собой, обвинили в шпионаже в пользу Великобритании и в покушении на убийство Луи Филиппа… ах нет, это был Наполеон.       Само собой, как порядочный человек, чтущий законы страны, где он жил, Лань Сичэнь укрыл в ризнице беднягу и хладнокровно наврал шефу Римской полиции в лицо.       В тот же вечер за ним явились и, не предъявив обвинения, затолкали в застенок.       — Почтенный сеньор, — вкрадчиво спросил Лань Сичэнь, — а что я сделал?       — Кроме укрывательства особо опасного преступника, ты, рожа желтомордая, суешь свой жалкий стручок в чужой горшочек с медом! Но это ненадолго!       Лань Сичэнь не сразу сообразил, о каком стручке шла речь. Потом ему сделалось стыдно:       — Сеньор, в вашем возрасте пора научится принимать отказы и подумать, что вы делаете не так.       — Обезьяна, я ведь могу до смерти запытать! И ногти вырвать!       — Вы совсем идиот?       Последующую пытку водой, как и свой несостоявшийся расстрел, Лань Сичэнь вспоминать не любил. Он мысленно прикидывал, как отведет глаза стрелкам, как на крышу замка Святого Ангела влетела его жена. Плащ ее был в крови.       — Это мерзавец подписал помилование. Патроны будут холостые, а мы уедем!       Лань Сичэнь смотрел на скучающих стрелков и понимал, что нет, патроны настоящие. И расстрел тоже настоящий.       — А с ним ты что сделала?       В жизни, понятное дело, не случилось никакой «Vissi d’arte». Что в той, что в этой жизни Мэйчжуан была человеком простым и прямым, как меч. Но сеньор Пуччини не мог не навертеть баррикад сгрызенного реквизита!       В действительности же она тряхнула растрёпанный головой и по-разбойничьи улыбнулась.       — Как что? Прирезала! Нечего было пытаться завалить меня на столе, я терпеть не могу грубости. Давай, становись, этот спектакль надо закончить.       Ещё никогда в своей жизни Лань Сичэнь не чувствовал себя настолько идиотом.       Нет, расстрельной команде он отвёл глаза. И даже спланировал с этой гуевой крыши без переломов.       Одна беда, Мэйчжуан отвести глаза не получилось. В обеих жизнях его жена обладала очень, очень сильной волей.       — Это что? — спросила она, не веря своим глазам.       — Театральный трюк. Ты очень устала, ты хочешь спать и ничего не вспомнишь.       Лань Сичэнь быстро нажал ей на шею, а после долго ловил извозчика.       Он надеялся, что сумеет подчистить следы.       Вышли только хуже. Мэйчжуан все вспомнила, пришла к нему, закатила совершенно справедливый скандал и разорвала все отношения, а после, когда ей показалось мало, во имя воплощения христианского принципа свободы воли сбежала в монастырь с самым строгим уставом. От обвинения в убийстве ее избавила королева Неаполя.       Лань Сичэнь вернулся домой в расстроенных чувствах. Он так и не понял, что где ошибся. Вэй Усянь попытался объяснить, как именно работает христианство, но сделал лишь хуже: Лань Сичэнь окончательно удостоверился, что эта религия делает людей помешанными на правилах и глубоко несчастными.       — Уж кто бы говорил! — сказал тогда Вэй Усянь и ушел мучить свою флейту.       — Жди, — ответил брат, взял гуцинь и тоже отправился музицировать в сад. — Она вернётся. Рано или поздно.       Прошло сто лет, и на свет появилась опера «Тоска», где эту историю переврали до безобразия. Мэйчжуан сроду ревновать не умела, и сама любила женскую красоту. Но что самое грустное, Лань Сичэнь смотрел на Марио Каварадосси и не мог понять: это тенор настолько плохо играет, или это он в жизни такая помесь бревна и хомячка? Что, разумеется, не отменяло гениальности музыки.       И все же, пусть и неудачный, поход в театр прибавил Лань Сичэню сил. Утром он даже сумел вежливо послать к черту английскую дипломатию, ни на цунь не выбившись из рамок протокола.       Заботу о детеныше Лань Сичэнь временно сгрузил на офицера Сюя.       — Ничего не желаю знать. Оставили сиротой — принимайте на себя ответственность.       Офицер Сюй унылейше кивал и пытался накормить детеныша из бутылочки. Детеныш ударял его в лицо сильными задними ногами и носился по всей таможне, кусая служащих за задницы. Хоть сколько-нибудь он слушался только Лань Сичэня, с остальными — был неистощим на пакости.       Когда Лань Сичэнь увидел кучу радужного навоза, наваленную на постановления правительства прошлого года, он понял, что не справляется, несмотря на опыт четырежды отцовства.       — Дядя, вы мне нужны.       — Выпороть наше правительство и парочку соседних? Сичэнь, я старый больной человек, у меня спина и гранки в газету.       — Не выпороть, а вразумить.       — Кого?       — Это не телефонный разговор.       Увидев детеныша, дядя присел. Единорожек набычился и принялся рыть пол копытом. Они сразу не понравились друг другу.       — Сичэнь, я надеюсь, ты понимаешь, что твой долг как мужчины и государственного служащего убить этого ублюдка?!       При этих словах детеныш заржал и показал острейшие, как у хищника, зубы. Дядя попятился.       В который раз за эту тысячу лет Лань Сичэнь подумал, что боги наказали его орденом и родней. С трудом уняв вскипевшее раздражение и запихнув обратно начавшие резаться клыки, Лань Сичэнь сказал очень спокойно:       — Дядя, мы и так прокляты.       Это был плохой знак. Лань Сичэнь никогда… хорошо, почти никогда не позволял себе срываться на других.       За случившиеся в храме Гуанинь ему было стыдно до сих пор. И не потому что Вэй Усянь не заслужил тогда моральных оплеух, а потому что когда один слепец упрекает другого слепца, у которого хотя бы есть формальное оправдание в виде смерти, горя, сумасшествия и множества неприятностей, это всегда выглядит по меньшей мере лицемерно. Если уж на то пошло, Лань Сичэнь с самого начала знал, что такое Цзинь Гуанъяо.       Знал, но не хотел видеть, и двадцать лет верил в лучшее.       Дядя пошёл на попятный.       — Ладно, ладно, этот старик признает, что погорячился, но Сичэнь… Цилинь — символ Поднебесной. Ты точно понимаешь все последствия? Эта тварь уже попробовала крови. Ты хоть представляешь, что оно приведет на смену маньчжурам Айсиньгёро? Людоед и убийца, от деяний которого вздрогнет земля!       Лань Сичэнь это понимал.       — Дядя, мы не можем убить существо с божественной кровью. Помните моих офицеров Гуна и Байя?       — Этих бездельников? Что с ними стало?       — Тоже, что с теми, кто попытался зажарить пойманную русалку. У этой стратегемы нет приемлемого решения. Это выбор между плохим и очень плохим.       Дядя побледнел. Он хорошо умел считать.       На свою беду, дядя всегда был семейной Кассандрой. В действительно важных вещах его не слушал никто и никогда, а потом весь орден пожинал последствия.       — А если отвести в лес? — с полудохлой надеждой спросил он. — Формально здесь никто не вино…       Детеныш со всей мощи впился ему в руку и не желал разжимать челюсти. Дядя взвыл.       — Ах ты засранец! Сичэнь, береги ру…       Челюсти пришлось разжимать стальное линейкой и давать детенышу успокоительное на травах. Последний чистый бинт ушел на перевязку дяди, который сидел с кислым видом.       — Вот же темная тварь. Боюсь, Сичэнь, формальная праведность не сработает.       — Так будем искренни. Вы мне помо…       Телефон на столе зазвонил столь резко, что они все трое подпрыгнули.       — Цзэу-цзюнь, вы должны это увидеть.       Голос Вэй Усяня не сулил ничего хорошего. Лань Сичэнь трижды глубоко вздохнул.       — По шкале до десяти насколько все плохо? Семь?       — Тринадцать.       То есть, два шага до конца света?       — Куда ехать?       — Озеро Сихэ. Возьмите с собой меч и талисманы.       В трубке раздались длинные гудки. В это время дядя шлепнул детеныша по крупу газеткой. Тот жалобно заржал.       — У меня лишь один вопрос. Как так вышло, Сичэнь, что это порождение енота и собаки в каждом своём, даже самом безобидном расследовании, ухитряется раз за разом открывать новые бездны?       — Потому что это молодой господин Вэй и это его карма. Я скоро вернусь.       Дядя уже вовсю кутал в одеяло отчаянно сопротивляющегося детеныша:       — Стоять! Я из, тебя, ублюдка, человека ещё сделаю! Я тебя научу гуманности! Ты у меня живо узнаешь, что такое сяо! Ни о чем не беспокойся, Сичэнь. Этот старик сделает всё в лучшем виде! С моим-то опытом!       Лететь на мече в своём нынешнем состоянии Лань Сичэнь не рискнул. До озера Сихэ, вернее, до захиревшего городка при почтовой станции поезд шёл почти двое суток. Попутчики — австрийская журналистка, по глазам видно, что шпионка, и врач-японец — пытались накормить его овсянкой. В глазах Лань Сичэня овсянка стояла всего на одну ступень ниже рыбьего жира, которым их с Ванцзи пичкали в детстве. Он вежливо и непреклонно отказался, вяло прислушиваясь к тому, как австриячка и японец бранят недостатки Версальской мирной системы.       Прежде чем Лань Сичэнь сошел с поезда, он почувствовал, как в руку ему тычется прямоугольник.       — Я живу в Шанхае, — сказал японец, — и буду рад продолжить знакомство.       Ему не было и тридцати, и ещё лет четыреста назад Лань Сичэнь бы согласился, но… он ещё не отпустил Мэйчжуан и то, что было между ними сто лет назад.       — Благодарю за лестное предложение, но этот достопочтенный давно женат и не хочет изменять супруге.       — Вот как! Ваша супруга счастливейшая из женщин. Позвольте передать ей мой низкий поклон и восхищение. Могу ли я узнать имя этой прекрасной и добродетельной дамы?       — Государева служба.       На перроне его ждал Вэй Усянь с мрачно-обреченным видом.       — Где Ванцзи?       — На острове. Сторожит.       Обычно веселый и разговорчивый, Вэй Усянь сегодня отвечал односложно и всё время заразительно зевал. Утихшая было тревога вновь взмыла в небеса. Пока они шли до полуразрушенной пристани, Лань Сичэнь успел придумать себе парочку мировых катастроф, но, к счастью, вовремя вспомнил, что тонких намеков Вэй Усянь не понимал принципиально, и лучший способ выяснить у него всё начистоту — спросить напрямую.       Озеро Сихэ было прозрачным до самого дна.       — У меня всего один вопрос, — спросил Лань Сичэнь, садясь в лодку, — Что вы откопали на этот раз?       На всякий случай, чтобы ничего не сломать, Вэй Усянь отложил весла. Лань Сичэнь только теперь заметил, что края его штанов измазаны в чем-то радужном. Должно быть, вляпался в бензиновую лужу, но где же запах?       — Не поверишь, — прозвучал веселый ответ, — Китайскую государственность.       — Не смешно.       — А я серьезен. И первый раз за триста лет хочу напиться. Это будет очень паршивый век, Цзэу-цзюнь.       Глядя на то, как ловко Вэй Усянь управляется с лодкой, Лань Сичэнь отвел глаза.       Не время и не место поддаваться дурацкой зависти. Силы вернутся, вот в семнадцатом веке свалиться в Монголии с чумой было в сто крат хуже.       Чужое мастерство вызывало тоску, а слабость после болезни злила.       Беспомощность надоела ему много хуже давно мёртвого титула. Всякий раз, когда супруг брата называл его «Цзэу-цзюнь», Лань Сичэнь слышал: «Несчастный формалист, святоша, тряпка, овца и лицемер, слепец, больше всего ценящий собственный покой».       Даром, что Вэй Усянь никогда не думал о нём так даже в самые злые и отчаянные минуты, сроду не попрекал слепотой и ошибками прошлого и всегда приходил на помощь, куда важнее было то, что Лань Сичэнь знал о себе сам.       Вэй Усянь лишь хотел отстраниться и подчеркнуть разницу между ними; Лань Сичэнь… Лань Сичэнь чувствовал, будто его бросают в огненную пропасть.       Иди, что ещё хуже, оставляют в темноте, наедине с собой, как в детстве. Тысячу лет назад он боялся той толпы монстров, что жила под его кроватью. Чем больше он боялся, тем сильнее на него рычали и скалили зубы. Лань Сичэнь… Лань Хуань делал вид, что никого на самом деле нет и это все воображение.       Голоса рычали всё сильнее, а однажды мерзкая зелёная ручища схватила его за ногу!       Кончилось тем, что Минцзюэ-сюн, которому он тогда рассказал о тех, кто живет под кроватью, — им тогда было по восемь — взял детскую саблю, порубил перину и пинками выгнал из ханьши всех, кто успел там поселиться, тяжело посмотрел на него и сказал:       — Не корми их.       — Я не кормлю!       —Нет, кормишь! — убежденно заявил Минцзюэ-сюн. — Ты раскармливаешь их своей жалостью и страхом, а они садятся тебе на шею! Ты заклинатель или кто?! Берёшь меч или саблю и бьешь! Не смей их жалеть! Пусть знают своё место, а то тебя, орхидею чахлую, слопают, а ты и не заметишь! Ещё и приготовишь себя повкуснее!       Через час им попало от дяди и от отца Минцзюэ-сюна, которых перепугала всполошившаяся служанка. Но подкроватных жителей Лань Сичэнь бояться перестал. Слишком уж больно впивалась в колени каменная соль.       — Я буду тебя защищать, — самодовольно сказал тогда Минцзюэ-сюн, — а то ты и не заметишь, как тебя обманет змей-измеритель или кроволюбка да хоть за лунный пряник!       — Скорее я защищу тебя, — парировал Лань Сичэнь, украдкой потирая коленку, — а то ты перессоришься со всеми. Минцзюэ-сюн, невежливо говорить людям, что ты о них думаешь вот так!       Он был очень самолюбивым мальчиком. А от мысли, что его так и будут попрекать сладостями, лучше было сразу пойти и утопиться в пруд с карпами, чтобы отец перестал на них с Ванцзи сердиться, вышел из затвора, дядя извинился и все его вокруг пожалели.       Минузюэ-сюн толкнул его в бок.       — Это что, неправильно называть лягушку лягушкой, а черепаху — черепахой? Дурь какая. Вот скажи, ты ел черепаший суп? Знаешь, какой он вкусный? Эх ты, неженка!       — Мне черепах жалко! Что ты в жизни понимаешь? Может, ты и лягушек ел?       — Зачем?! Они же тощие и ядовитые! Там мяса совсем нет!       Помирились они быстро и не ссорились с тех пор больше никогда. До самой смерти Минцзюэ-сюна.       Минула тысяча лет, и человека, который решительно греб к острову, подкроватные чудища видели в своих кошмарах. Лань Сичэнь мог поставить на это свою налобную ленту.       Что же, если Лань Сичэнь чему и научился, то это высказывать близким раздражение сразу, а не молчать.       Он неодобрительно кашлянул.       — Я же просил не называть меня так!       Чуть ли не впервые за всю дорогу Вэй Усянь улыбнулся просто и сердечно.       — А как? Хуань-Хуань?       Потрясающая наглость! Почему в голову почти против воли полез образ милой барышни в циньском платье, дурацких маньчжурских туфлях и с ещё более дурацкой планкой и заколками на голове, обязательно розовыми. Довольный шуткой, Вэй Усянь улыбался и светил, как сверхновая. Из вредности и недосыпа Лань Сичэнь плеснул ему водой в лицо.       — Не забывайтесь, старейшина Илина!       Вэй Усянь скорчил рожу, а после изобразил беззубого дедка:       — Так федь это… фнучок, не помню я! Фоссраст-то меня какой, фсе жубы фыпали! Я и в молодости-то фсе запывал, чегой-та ерунду помнить, а уж сейчас-то и подавно не помню, внук ты или внучка! Ой, педа-то какая, савсем плахой дед!       Лань Сичэнь не понимал, как у него получается не смеяться в голос. Ужасный человек. Просто воплощение дурной ланьской кармы!       — Прекрати! Не строй из себя идиота!       — Цзэу-цзюнь, идиот — это человек, который не ходит на выборы! Зачем приличному китайцу ходить в этот бордель?! Где вы набрались этой варварской ереси, если не сказать пошлости? Может, вы Маркса с Сен-Симоном начитались, пока болели.       Ну все. Кто-то дождался!       — Отдай весло!       — Не отдам!       — Я глава твоего ордена!       — И где тот орден? Зато ты мой пациент и должен слушаться лекаря, как маму родную!       Признавать чужую правоту было отвратительно, но да, Гусу Лань давно сдали в архив истории, а иголки Лань Сичэню ставили всего месяц назад. Ладно, ладно, это временная капитуляция перед обстоятельствами и логикой.       — Лекарь! Ты хоть на врача сначала выучись!       Лань Сичэнь не стал говорить, что от проклятых иголок у него болит седалище, это было бы неблагодарно. Вэй Усянь только что не показывал ему язык.       — Речи почтенного свёкра слышу я левым ухом. Надо выучиться — значит, я выучусь.       — Хоть скажи, что там?       — Увидишь.       Кому-то надо было меньше читать «Развеянные чары» и другие романчики о тайнах и нечисти! И вообще, что это за дурацкое умение разводить интригу посреди чистого поля?       Наконец лодка причалила и Лань Сичэнь ступил на твердую землю, он едва не упал от накатившей слабости, не подхвати его Вэй Усянь.       — Я не дама, — строго напомнил Лань Сичэнь. — И лотосовой ножки у меня нет.       Вэй Усянь сделал ещё более дурацкое лицо.       — Цзэу-цзюнь, как бы вам сказать… От дамы вы отличаетесь по всем статьям. Нет ничего постыдного в помощи. Я же не собираюсь просить вашего первенца или требовать права первой ночи! Вас что, ваша таможня покусала?!       Лань Сичэнь возмущённо кашлянул.       — Просить? Молодой господин Вэй, вы берёте и не спрашиваете.       — О боги! Ну давайте, скажите, что я не знаю?! Песня первая: старейшина Илин соблазняет и вводит в заблуждение неокрепшие умы и юные ду…       Лань Сичэнь всё же стукнул эту болтливую сороку.        Его старший сын чуть что сбегал к дяде в мастерскую и так, а от занятий музыкой отлынивал при любом удобном случае. Кого волнуют эти ваши гаммы, когда дядя Вэй учится сохранять и преобразовывать воспоминания на кристаллах?       В шестнадцать лет Юйцзинь сбежал в армию, наплевав на семейную честь и на то, что Лани — приличные люди и настоящие учёные, а военных в семье сроду не водилось. Дядя слал вслед проклятья и грозился, что не пройдёт и года, как неблагодарный внук либо умрет, либо приползет обратно, умоляя о прощении. И вообще, ему на роду написано быть главой ордена.       Да, конечно. Разумеется.       Вопреки изначальной судьбе, Юйцзинь сделал блестящую карьеру, служил трём императорам, занимался ботаникой, химией и поэзией, начисто забыв, чему его учили в Облачных Глубинах.       Лань Сичэнь сыном гордился: Юйцзинь был одним из самых толковых людей в Поднебесной. Пока сын служил престолу, в стране царили мир и порядок, науки процветали, никто и не думал закрывать границы и отгораживаться от мира.       — Не мое это, отец, — говорил ему Юйцзинь за чаем, — Мне слишком тесно в Гусу. Недаром дядя Вэй и старший дядя чуть что сбегают.       — Разве императорский двор свободнее? В Гусу тебя защищают имя и статус. В Гусу выше наследника только глава, а здесь тебе приходится выбирать каждое слово. Юйцзинь, кто защитит тебя, если ты впадёшь в немилость, если тебя оклеветают завистники? У тебя много врагов. И ты не бессмертен.       Сын, голову которого побила ранняя седина, странно посмотрел на вечно молодого Лань Сичэня:       — Отец, разве вы с матушкой не учили нас думать, считать и видеть? Простите этого недостойного сына, но из младшего брата вышел куда лучший глава великого ордена, чем мог получиться из меня. Тем более, вряд ли бы это сборище змей…       — Юйцзинь, как ты говоришь о старших!       — … почтенные старейшины ордена Гусу Лань не пережили бы мое сумасбродство, моих двух жен и моего друга. Я счастлив и доволен своей жизнью. Брат — тоже. Каждый из нас на своем месте. Жизнь обычного человека не менее ценна, чем жизнь заклинателя. Я не боюсь ни опалы, ни смерти.       — Ты не обычный. Ты мой старший сын.       Лань Сичэнь считал, что всему виной вольные речи Вэй Усяня, и первые сто лет деликатно пенял ему при первом удобном случае, но супруг брата либо не понимал намеков, либо притворялся глухим, либо задавал дурацкие вопросы, от которых пропадал весь серьезный настрой. Либо, как сейчас, потирал ушибленное плечо и обиженно бурчал:       — Чуть что Вэй Усянь во всем виноват. Мировую войну тоже я развязал?       — Не паясничай. И отведи меня к Ванцзи!       Оскорбленный до глубины души, Вэй Усянь молчал всю дорогу и не заговорил, пока не вышли на усеянную галькой тропинку. Этот кошмарный человек оставил Лань Сичэня один на один с тем, что он видел. А видел он оживший сон то ли курильщика опиума, что третьеразрядного писаки.       Посреди довольно большого острова стоял дом в английском колониальном стиле. Дом этот знал гораздо лучшие времена: желтоватая штукатурка облупилась и вздулась от влажного воздуха.       Дом и дом, мало ли их Лань Сичэнь видел.       Куда хуже была атмосфера страдания и несчастья, которым пропиталось все вокруг. Ещё не гора Луаньцзан, но близко. Здесь как будто пытали, убивали и мучили живых существ. Их кровь и кости легли в основание здешней земли, что так и сочилась злобой.       Лань Сичэнь снова поплохело.       Вэй Усянь протянул ему флягу со своим кофе и вывел в воздухе:       «Прежде чем Цзэу-цзюнь начнет обвинять меня в десяти великих преступлениях, этот недостойный напомнит, что предупреждал: я откопаю нечто подобное, карма у меня такая».       — Я ни в чем вас не обвиняю.       — У вас все на лице написано.       Лань Сичэнь ждал, что по закону подлости и бульварной литературы из кустов на них выскочит синезубое чудовище, и когда услышал треск, конечно же, схватился за меч… и увидел крысу.       Самую обычную помоечную крысу с янским корнем посреди спины. Лань Сичэнь протер глаза:       — Я сошел с ума?       — Не надейтесь. Цзэу-цзюнь видит то же, что и я. Остальное ещё хуже.       Кому, во имя Будды Амиды, могло понадобиться выращивать на крысиной спине янский корень?! Да ещё такой здоровый?! Это же не удовольствие доставить, а убить можно!       Лань Сичэнь решительно зашагал к дому.       На крыльце Ванцзи чистил пучком травы лезвие своего меча.       — Вы кого-то убили? — обречённо спросил Лань Сичэнь, прикидывая, нужно ли обеспечить этим двоим алиби и где найти должных ему свидетелей. Брат отложил меч.       — Скорее, закопали. Ты всё увидишь.       Иногда манера Ванцзи говорить строго по сути и ни слова больше… да что там, довольно часто служила причиной множества нелепостей. Лань Сичэнь четыре раза глубоко вздохнул и шагнул внутрь.       Увиденное его потрясло.       — Это же…       — Исследовательская лаборатория. Вот только учёный был безумен. Ещё хуже, чем я.       — Не суди о людях по себе.       Его тошнило. В голове билась упрямая мысль: «Ну и как мне объяснять мировой общественности ещё и это?»       Вэй Усянь привел его в загон, точно сбежавший из плохой фантастики или литературы ужасов. Населяли его магические животные со всего света, само существование которых могло нарушить все возможные договоры и статусы секретности.       Невыносимо воняло. Тут и там валялись трупы и обглоданные кости с остатками мяса.       — Многие погибли, — сказал Вэй Усянь так, будто это могло что-то объяснить, — но многие и выжили. Надеюсь, Цзэу-цзюнь не завтракал.       — Только не говори, что вы с Ванцзи нашли гнездо людоедов?       Ладно, ладно, Лань Сичэнь знал, с кем связался и кого просил о помощи. Вэй Усянь как будто обиделся       — Цзэу-цзюнь, за кого вы меня принимаете?! Людоеды — это прошлый век! Пойдёмте дальше.       Снова животные, больные и истощённые. А вот и лаборатории и опытные образцы. И страшная, невообразимая вонь.       Пятьдесят лет назад Лань Сичэнь побывал в лаборатории великого ученого, человека, спасавшего жизни от страшной болезни. С болью и печалью говорил он о погибших людях, которых не сумел спасти, а животных, служивших науке, умерщвлял быстро и без боли. Месье Луи был человеком в высшей степени просвещённым и гуманным. Здесь же…       Безумный хозяин как будто задумал заняться генетикой, но в процессе сошел с ума и тащил на свой остров всех волшебных и не очень созданий, мало-мальски годящихся на опыты, но безумные научные идеи вскоре уступили место тупому мучительству.       — Дом на отшибе в глухом углу, преданные слуги, незаметность, — Вэй Усянь азартно загибал пальцы, — Просто удивительно, что этот господин не перешёл на людей.       Одолев слабость и тошноту, Лань Сичэнь обернулся к тестю:       — Вы убили его?       Это скорее утверждение, а не вопрос. Вэй Усянь закатал рукав пиджака.       Кисть и, судя по всему, предплечье, украшали синяки не то от змеистого тела, не то от веревки. Даже смотреть на это было отвратительно.       — Не берите в голову, Цзэу-цзюнь, — отмахнулся от него Вэй Усянь, — Вы же знаете, Мо Сюаньюю не слишком повезло с сосудами. Это просто синяк. Мне в жизни доставалось и хуже.       — Это не оправдание. Так вы его убили?       — Нет! — потеряв терпение, рявкнул Вэй Усянь и подвёл его к прозекторской. — Вернее, как, мы приехали на остров, распустили хвосты, а этот упырь живо сложил два и два и попытался скормить нас своим созданиям.       Сказав это, Вэй Усянь принялся возится с замком, костеря безруких умельцев. О дальнейшем Лань Сичэнь догадывался.       — Это были темные твари, и ты сыграл им на Чэнцин. Придется устроить вам с Ванцзи хорошее алиби.       На Лань Сичэня посмотрели так, словно он в глухой ночи зарубил топором любимую бабушку Вэй Усяня.       — Цзэу-цзюнь, почему вы вечно думаете обо мне гадости!       — Потому что я знаю тебя тысячу лет.       — Для протокола: ни я, ни Лань Чжань хозяина этого острова не убивали. Я просто влез на броневик и спросил: «Братья и сестры, зачем вы позволяете этому подлецу так себя мучить?»       — Ты опять?       — Правителю соседей можно, хоть он лысый и в кепке, а мне — нельзя? Нас с Лань Чжанем чуть не сожрали, положение было отчаянное и…       Теперь уже не выдержал Лань Сичэнь, у которого от возмущения и злости подгорал хвост.       — Старейшина Илина, я что, похож на твоего брата или мачеху: осуждать тебя за то, что ты спасал собственную жизнь?       Они смотрели друг на друга как два волшебника, готовых сцепиться из-за любой мелочи.       — Брат, Вэй Ин, — Ванцзи выглядел не на шутку рассерженным, — довольно. Ссора — пуста.       Наконец Вэй Усянь повернул замок и ответил вполовину не столь задиристо:       — Никто не Цзян Чэн и не госпожа Юй, кроме Цзян Чэна и госпожи Юй. Но вы вправе злится. Свидетеля порвали на ленточки, а отвечать за чужие преступления — вам.       — Первый раз, что ли? Веди.       Несмотря на охранные и охлаждающие заклинания, в прозекторской подванивало. На секционном столе лежали останки костей и требухи.       — Дети восстали на отца.       — Значит, паршивый был отец, то есть творец. Смотрите, что мы с Лань Чжанем нашли. Прочитайте       В руках у Лань Сичэня оказался не то журнал, не то дневник. Описание опытов заставило бы самого стойкого человека низвергнуть завтрак, обед и ужин, а рисунки… рисунками следовало пугать разведку, полицию и таможню.       Почерк у исследователя не отличался ни четкостью, ни красотой. Лань Сичэнь понимал один символ из пяти.       «Великая Цин… деградирует. Нами… правят либо слабые мальчишки, либо властолюбивые женщины… ездил на остров. Цилинь Айсиньёрго совсем дряхлый. Проклятые круглоглазые варвары поят его опием. Неслыханное унижение и позор. Это столетия — горе для Поднебесной.       Напоил цилиня… кровью наследного принца, обвиненного в измене. Сколько трудов стоило убить этого мальчишку и подделать доказательства! Я плохой человек, я поступил дурно, но я спасаю свою страну! Пусть и как прежде отец остаётся отцом, сын — сыном, а слуга — слугой. Цилиню лучше, он повеселел.       Неудача! Ему вновь хуже! А где же я достану священную кровь сына неба?       Говорят, у лаовэев есть достаточно королей и принцев. Их кровь не столь чиста и совершенна, но все они задолжали Поднебесной! На крестьянах, как и на простой знати, далеко не уедешь. О, я ничтожный пожиратель кореньев! Почему я не могу исцелить нашу государственность, саму ее святую суть?!       Да и как мне добраться до королей и императоров, когда их так хорошо охраняют. Отца стерегут, но вот сына… говорят, старший сын императора русских варваров болен чахоткой. Это удача, это неслыханная удача! Я немедленно еду в эту проклятую Европу! Оставляю нашу больную государственность на ученика!       Велел ему поймать цилиня Чжу. Тот должен быть поживее.       … Я едва унес ноги и успел украсть лишь последнее дыхание умирающего. Рядом с принцем были его брат — ужасно некрасивый медведь без капли вкуса — и невеста — маленькая женщина с железной глупостью (все женщины очень глупый, разнузданы и крикливы) и железной же отвагой. А конце он трогательно соединил их руки и попросил быть счастливыми. Они не подпускали никого, но все же я смог притвориться лекарем и пустить больному кровь напоследок!       Я победил.       Дважды победил. Не свалились этот принц с чахоткой и не позаботься о нем я, то мир бы содрогнулся от дел великого тирана и завоевателя. Какая жалость, что он не первенец, кровь первенца священна даже у варваров. Но ведь есть и другие. Например, его отец или… тот король-мечтатель. Он слаб разумом, но, думаю, цилиню придётся по вкусу кровь мечтателя.       …до чего я докатился! Свожу с ума несчастного полоумного обрезанного рукава и прикидываюсь лебедем. Это гадко, но я хочу видеть свою родину сильной! Я не хочу, чтобы сокровища Поднебесной разграбляли, а варвары — продавали и насиловали наших дев! Цилинь морщит морду. Эта кровь ему не по вкусу.       Ученик, бестолочь такая, поймал цилиня Чжу. Тот за двести с лишним лет разъелся, откормился и позволил со всем почтением накинуть себе на шею верёвку. Я кормлю его фруктами и мясом младенцев. Моя цель — сделать так, чтобы либо Айсингёро, либо Чжу поменяли пол и зачали здоровое дитя. Должно получиться, ведь дивный цилинь — химера!       …они друг друга не хотят. Они друг друга не переносят. Это ужасно. Не работает ни одно любовное зелье.       В стране революция. Чернь… посмела поднять бунт.       Цилинь Айсиньгёро сожрал моего ученика и умер. Я в отчаянии. Денег нет, император свергнут, государственность мертва. Поднебесную рвут на части. Неужели я пролил кровь трёхсот человек зря? Боги отозвали мандат неба, Кун-цзы вот-вот встанет из гроба… мы погибли, неужели нет способа спасти наше бедное государство и наш страдающий народ?!       … Есть! Я его нашел!       Всё дело в том, что монголы и маньчжуры выродились.       Но разве мы не учились всю жизнь у наших врагов? Разве у этих круглоглазых нет своего божественного хранителя трона, зверя несравненной чистоты? Я найду подходящую самку и сведу с минским лентяем. Лишь бы нашлась и не воротила нос. Впрочем, кто её спрашивает?!       …Так родится обновленная, сильная и могущественная государственность хань. Да! Так победим и поставим весь мир на колени, где ему самое место! Мы возьмём себе этот мир и будем просвещать погрязшие в разврате, невежестве и вольномыслии нации и народы, и весь мир станет хань, дитя просвещенного Востока и полного жизни Запада. Но прежде… прежде я, старый человек, должен создать преемника себе и защитника бедному и слабому ребенку, отгородив его от влияния мамаши. Жаль, её нельзя убить так просто.       …Эта белая дрянь чуть не насадила меня на рог! Ну и норов, ни малейшего представления о почтении и приличиях. Впрочем, её, бабы, дело маленькое, родить и выкормить подходящего жеребёнка.       Он родился! После четырех неудачных родов! Счастью моему нет предела! Победа на шаг ближе. Он чудесный и смышлёный, теперь мы спасены.       …Приходили чиновники, всё рыскали и вынюхивали. Скормил их тиграм и крысам.       …Горе мне, горе! Я несчастный и жалкий коновал! Мое сокровище, мою прелесть украли поганые отродья из Дунъин! Империю захотели построить, недоразвитые обезьяньи выродки! Огрели меня по голове и увели и самку, и мое сокровище. Я в отчаянии. Я могу лишь прикинуть, как его везут. Точно не в порты, слишком очевидно, но вот на север и там сделать крюк через воюющую страну — этого никто не подумает. Понять бы, где его прячут!       …испытываю моральное удовлетворение. Сегодня я казнил двух древних изменников, продавшихся круглоглазым. В одном из них я узнал Старейшину Илина, в другом — предателя своего ордена и семьи. Пусть их сожрут крысы и свиньи. Стойте, это кто там орёт?»…       Лань Сичэню захотелось вымыть руки.       Со всей неизбежностью на него навалилось понимание, что безумец сдох и легко отделался, не заплатив за сотворенное даже растоптанной репутацией, а Лань Сичэня и толпу ни в чем не виноватых госслужащих, которые не подозревали, какая дрянь творится у них под носом, будет сношать во все отверстия не только родное государство, но и европейские державы! Сейчас он на год останется без жалования, а в прежние времена его бы принудили к самоубийству. За такой-то позор и безответственность!       Всё же брат и Вэй Усянь были слишком добрыми и порядочными людьми.       Ещё и эта толпа животных… нежизнеспособных уродов, которых кто-то, во имя сохранения тайны существования заклинателей, должен умертвить… Не пройдет и месяца, как барьеры, окружающие остров, рухнут окончательно и… что тогда…       Лань Сичэня зашатало. Брат и Вэй Усянь подхватили его под руку.       Будь он чуть более жив, то преисполнился бы к этим двоим самой горячей благодарностью. Теперь же он мог спросить обессиленно:       — Много их здесь?       — На трёх подземных этажах, — скупо ответил брат, — Два последних мы пока не открыли.       — Не рискуем, — ответил Вэй Усянь и накапал ему какой-то медицинской дряни в отмытую до скрипа чашку. — Мало ли что этот упырь вывел?       Значит, прибираться здесь, сжигать трупы и отмывать всё придётся тоже Лань Сичэню. Что ж, это часть госслужбы. Неприятная, но делать её больше некому.       Лань Сичэнь выпил до дна содержимое чашки. Голову чуть отпустило.       — Цзэу-цзюнь, — голос Вэй Усяня звучал непривычно просяще. — Вы думаете дичь о себе и людях. Не надо.       — Откуда ты…       — Я вас тысячу лет знаю. Не надо. Мы с вами.       А и правда, чего это он?! Лань Сичэнь оглядел прозекторскую, обошёл три доступные лаборатории и первый подвальный этаж, заткнув нос платком. В голове у него прояснилось.       — Молодой господин Вэй, где здесь ближайший телеграф?       — В двадцати ли. Кого вызванивать?       Толпу народа. Очень злого народа.       — Английского посла, японского консула, американского атташе, бельгийского консула…       — Список напиши, — сказал чуть менее зелёный, чем час назад брат. — Мы с Вэй Ином позаботимся.       — Позаботится молодой господин Вэй, — ответил ему Лань Сичэнь как мог твердо. — Ты мне нужен здесь… всё это описать.       В самом деле, почему один Лань Сичэнь должен разгребать последствия чужой некомпетентности и отвратительных дел?!       Международное сообщество только что и умеет угрожать санкциями и выражать глубочайшую озабоченность. Пусть хоть раз в жизни сделает что-то полезное!       — Цзэу-Цзюнь, вы собрались завоевать мир?       — Зачем? Мир обойдется без меня, а этот недостойный всего лишь пытается распинать старую черепаху.       — Не переусердствуйте, не то вас повысят!       Избави боги!       — Молодой господин Вэй, я всего лишь скромный таможенник, а не хранитель тигриной печати.       У Вэй Усяня так и вертелось множество колкостей на языке, но, к счастью, он молчал. Лань Сичэнь надиктовал ему несколько отменно вежливых по форме, но до предела наглых по сути телеграмм. «Почтенное британское Министерство Иностранных дел и сочувствующие, сделайте уже хоть что-нибудь полезное!»       Как всегда, Лань Сичэня посетило нехорошее чувство, что сношает мёртвого и уже засмердевшего слона.       История эта растянулась на месяц с лишним и закончилась не умерщвлением несчастных созданий, убийства половины которых хватило бы, чтобы уничтожить человечество, а созданием заповедника.       Всю первую неделю Лань Сичэнь честно пытался тихо и мирно со всеми договориться, но, увидев, что его ни гуя не слушают, а перекидывают друг другу горячие черепки, так и норовя выставить его виноватым, быстро вспомнил о том, кто здесь самый опытный дипломат. За одни сутки он навел мир и порядок, и заставил всех этих бездельников хорошо и добросовестно работать. И никто не возмутился тому, чего это молодой наглец из хань здесь всем командует.       — Лучшее решение из возможных, — сказал Вэй Усянь. — Гибриды умрут сами, а те, из кого он их лепил, ещё могут поправился. Кроме той жар-птицы, которая клюнула меня в зад!       — Ты сам виноват, — приложил его Ванцзи, даже не пытаясь скрыть улыбку. — Нечего было просить у неё перо из хвоста!       — Да, но оно такое красивое! И вообще, я просто хотел узнать, родственница она нашим фениксам или нет?!       При том, что молодой господин Вэй был то ещё языкастое сокровище, Лань Сичэнь признался самому себе, что немного, самую малость завидует брату и той любви, что царила между этими двумя.       Домой ехали втроём на поезде.       — Знаете что? — сказал вдруг посреди дороги Вэй Усянь. — Не прибил ли весь из себя такой благородный муж, учитель Лань нашу личинку цилиня?! Лань Чжань, что ты на меня так смотришь?! Да, я посылал телеграмму!       Ванцзи осуждающе на них посмотрел.       — Вэй Ин, дядя и телеграммы.       — Вот именно, — поддержал брата уставший Лань Сичэнь. — Сколько он осваивал печатную машинку?       — Три года.       — А кто у него всегда во всем виноват!       — Правило пять тысяч двести.       — А-а-а-а, Лани! Вот зачем я с вами связался?!       — Молодой господин Вэй, возможно, причина в том, что вы любите моего брата. А я, дядя, бессмертие и орден Гусу Лань шли в приданое.       — Злые вы. Уйду от вас!       После этого Вэй Усянь молчал целых четыре часа, и если поначалу это развлекало и веселило, то под конец Лань Сичэнь забеспокоился: не заболел ли этот баламут?       Баламут что-то сосредоточенно рисовал. Лань Сичэнь заглянул ему через плечо и с трудом сдержал возмущение.       На карикатуре в блокноте Вэй Усяня красовались Цзинь Гуанъяо и Сюэ Ян, пытающиеся выяснить, кто присвоил чужую отрубленную руку, Нюхулу Хэшен с фаршированной головой, заколотый шеф римской полиции и хозяин острова. Над всеми этими замечательными людьми парил плакат с надписью: «Мы же так их любили, так в жизни страдали, а нас-то за что?!»       Вэй Усянь захлопнул блокнот:       — Подсматривая, можно узнать немало интересного, верно, Цзэу-цзюнь?       — А разве не на этом работает сколько-нибудь приличная разведка?       На следующей остановке они дали телеграмму уже втроём. Никакого ответа.       — Если что, — уныло сказал Вэй Усянь, ковыряясь палочками в очень плохой лапше, — мы знаем, кто во всем виноват. И будет виноват ближайшую лет тысячу. И это не я. Уступаю это знамя уважаемому свёкру!       — Вэй Ин…       — Гэгэ, скажешь, я не прав?       Домой они шли, мысленно готовые ко всему. Но не к соседке с топором.       — Господа Лань, дядюшка ваш совсем умом тронулся!       — Ой ли, тётя Ли!       — Правда, правда! И нехорошо такое говорить, и грех, и дура я старая, но он всё время ходит в крови, будто решил ежа породить, и криком исходит! И, сказать стыдно, говорит, что его какой-то цилинь жрёт! Мы с мужем ему врачей вызвали, так он закрыл двери и не выходит.       Лань Сичэнь мысленно обливался холодным потом. Если дядя в самом деле попытался убить этого ублюдочка, а ублюдочек ответил всеми четырьмя копытами…. Сошедший с ума заклинатель — это страшно.       Дверь пришлось ломать. Дядя действительно кричал.       — Да прекрати ты кусаться, засранец! Чтобы я, да ещё хоть раз взялся учить цилиньего ублюдка! Ай! Знаешь что, это были мои последние штаны!       Не в силах справиться с собой, они все трое заглянули в гостиную.       И обалдели.       Новорожденная китайская государственность перебирала окровавленными копытцами и кусала наставника за тыл.       Рядом на полу валялись кисть и детские карточки с картинками.       — Будешь ты учиться быть цивилизованным человеком и благовоспитанным молодым господином, ты, безумная лошадь?!       — И-и-и-и-и! — злорадно и предвкушающе ржала маленькая китайская государственность, клацнув челюстями у самого дядюшкиного тыла, не ведая, что исполняет заветную мечту многих поколений школяров Гусу Лань.       Стоило ей увидеть Лань Сичэня, она изобразила из себя трепетную ромашку, бросилась к нему со всех копыт и, жалобно заржав, потянулась губами к руке:       — И-и?!       Вэй Усянь, подлец такой, ухахатывался в обнимающего его брата.       — Тихо, — строго сказал Лань Сичэнь. — Никакой тебе крови и человечины, только здоровое питание! Не стыдно тебе над дядей издеваться? Он же тебя воспитывает и желает добра.       — И-и-и-и, — прозвучало совсем душераздирающе и тоненько. — И-и-и!       — Я тебе не И! Не ной!       Ублюдочек повесил нос и пошел на мировую. Быстро понял, что на Лань Сичэня где сядешь, там и слезешь, а потому временно решил вести себя мирно.       Окончательно он развернется только через сорок пять лет. В шестьдесят шестом году, когда у коммунистов окончательно откажут тормоза.