Всеобъемлющее

Шенк не думал, что этим всё закончится. Робкий подросток, который выглядывает из дверного проёма. Вот, кем он себя до сих пор помнит. И им же оказывается, когда приставляет палец к губам, призывая таким образом не говорить ни слова. И как ловко притворяется той, прежней здоровой личностью, когда старается быть покладистым перед человеком, для которого готовит самое жестокое испытание. Бэнкс словесно выёбывает дерьмо из своих давно не напарников, добавляя к этому кулаки и ноги. Он бы мог выебать и Шенка, кажется, Уильям был бы не против, учитывая, что оба прожжённые одиночки и ублюдки не меньшие. Чего греха таить. Только Шенк стал ублюдком после смерти невиновного отца, а Бэнкс превратился в такого при жизни двуличного ничтожества. В Бэнксе было что-то неподвластное этой мерзости, честь, наверное. Или не она, учитывая отвратительный характер. Чем бы это ни было, Шенк всё равно бы раздвинул ноги или подставился в коленно-локтевой, если бы Бэнкс попросил. И если бы заставил, не сопротивлялся бы. Конечно, это с одной личностью (ей богу, двуличия у них теперь у всех не занимать). И только у Бэнкса обе предстают честными, одна изранненее другой. И вот ту, которая кричит нелюбимым обманутым сыном, хочется защитить. Когда Шенк становится собой настоящим, видя эту личность, этого мальчика, чем-то похожего на него самого, желание сохранить связь, укрепить эти странные узы разрастается великим отчаянием. Невозможностью. Потому что Бэнкс не согласится быть правой рукой при Палаче. Хотя Уильям сделал бы из него правителя идеальной системы, оставшись при этом в кровавой мясной тени. Поднося палец к губам, любуясь откровенным ужасом на лице Зика, Шенк улыбается своей надежде. Бэнкса вытрясут, вынут из него душу и пропустят её через мясорубку, чтобы он сумел стать тем, кто потом примет предложение. Кто вернётся и сам позовёт. Кого Шенк возьмёт во всех смыслах этого слова, наконец, навсегда соединившись с единственно близкой ему душой. С одиночкой, чьё незаживающее ранение жуткая личность Шенка залижет своим языком. Для кого станет верным псом, если только уязвимый, сквернохарактерный хозяин устроит свою ладонь на его голове. Примет в свою обитель. Когда Уильям останется один на какое-то время, дав фору Зику, он отгонит от себя непрошенную мысль о том, что ради мести в отцовскую честь ему было бы достаточно одного убийства. Тогда как остальные он совершал ради Зика. Ради его безответной боли, потому что этому шипастому бездрузейному воителю с изуродованной душой некому было помочь. И вот когда Бэнкс опять найдёт его, когда явится за ним, Шенк приложит все усилия, чтобы эта тьма вошла в Зика непростительно нежно. Чтобы пустила в его внутренностях непроходимые корни, дав возможность развиться такому, о чём убийца никогда не скажет. Ибо слабость убийцы кроется в его сердце. А сердце можно подарить только сильному человеку. Даже сопливый мотивчик из тачки Зика в голове причудливого новоиспечённого подражателя становится их общим саундтреком. Уильяму с Зиком спокойно. Его к нему тянет. Прежде недосягаемый объект становится той самой отправной точкой, за которой мало просто наблюдать. За таким объектом непременно потянет следовать без остановки. Что Шенк и делает. Наверное, вопреки всему рациональному, что никак не укладывается в девиз: не зацикливайся на человеке. Что ж, Джон Крамер не допустил бы подобного разгильдяйства среди своих преемников. Но вот язык сердца Конструктор понимал лучше всех прочих. Пока за лукавой улыбкой прячется настоящее, пока палец крестит губы, Шенк дарует Зику свою слабость, свой страх, нарекая его таким образом окончательным добром. Всё ещё не способным отбиваться от стервятников, но тем, ради кого Шенк обязательно вернётся. И он очень надеется, что Бэнкс сожмёт свои пальцы на его шее. Прикосновения, после которых загорится кожа, пострашнее испытаний Пилы. От такого сам дух расплавится. Если только Зик позволит. Если только примет в дар чужие одержимость и плохо скрытое обожание. Шенку нравится, как Зик пытается научить его. Одному только. Правильному. Через совершенно не скрываемую боль. Шенк находит его смешным. Но за тем, что у других вызывает смех, таится благородство. Ни у кого в этом гнилом отделе нет такого преимущества. Врождённого. И совсем не от крови. Если бы они оба вдруг перевоплотились в чистую силу, Шенк был бы карающей дланью, тогда как у Зика осталась участь Освободителя. И вот к тому самому, неосквернённому, этот носитель чистого зла не уставал бы влезать под кожу всеми языками пламени.