Что было до нас

|

Ветер дикий носился меж горных далёких пиков и, свистя, ворошил оперение старых древ. По белёсому снегу ступал неживой владыка, по стеклянному льду и промерзшей наскво́зь земле. Где-то дремлет, он знал, под морозной стеной погибель робких южных людей, что посмели его изгнать. И владыка копил, набирался нечистой силы — он намерен вернуть то, что съела морская гладь. Стёртый пальцами иней бликует кроваво-алым, под запретной водой что-то немо рычит — скрипя, раздвигается лёд — когти цвета калёной стали показались из недр в потускневших златых цепях. И крылатая тень, точно бедствие, скроет солнце, и погрузит ущелье скалистое в полумрак. Знал владыка, что зверь утонувший тотча́с проснётся, позабыв, как накрыла его с головой волна — тёмно-синим пылают прогнившие на́сквозь очи, корка твёрдая вмёрзла, искрясь в перепонках крыл. Зверь повинен приказам, всё то, что владыка хочет разнесётся, как эхом, среди ледяных могил. Воздух пахнет грозой, когти острые пахнут кровью — племена дикарей пали первыми от огня и остались кормить у сгоревших шатров воронью кровожадную свору к исходу второго дня. На четвёртые сутки наутро один лишь пепел, закружившись воронкой, метался среди руин — и стояли погибшие, глядя, как чертит небо на сверкающем змее владыка и господин неживых и немёртвых. Он звал покорённый север под знамёна забытые, с паперти да в чуму. По горам ледяным, шелестя, проносился ветер — от него не укрыться, не спрятаться никому. Смерть ступила на юг, говорили друг другу люди, тьма ползёт по степи, забирая в тюрьму и плен. Улыбался владыка, и нити их скорбных судеб разрывал по одной неустанно он каждый день.

||

Дым летит к небесам. Рано утром пылают стрелы смертоносных баллист, по натянутой тетиве пробежала волна, словно холод больной — по телу, и полился, струясь, с чёрных башен печальный свет. Опалённый король чуть заметно кивнул на север — племенные вожди собирались в последний бой. Первый ряд смельчаков веер огненных стрел просеял, и разбилась волна, как об армии скал — прибой. Это всё не в новинку, пришедший к острогу гибнет от мечей или копий (не важно и всё равно), голоса северян обратились посмертным хрипом и упало с флагштока фамильное полотно. Луки на изготовку! Пускайте навесом пламя! Опалённый король снова, кажется, заскучал. Поднимаются ввысь южных рыцарей стяг и знамя в леденящей тени́ окружающих замок скал. Непонятная дрожь пронеслась по больному телу, поселилась внутри отслуживших своё костей — и король, ощутив в бледном небе чужую силу, лишь сейчас увидал, как спускается с солнца змей неживой и немёртвый, с пробитым болтами горлом. Он когда-то с отцом лично бросил змеюгу в снег и оставил истечь едкой желчью в краю холодном, завершив навсегда ужасающий Белый век. Крики сотен людей. Змей обрушил погибель с неба — тёмно-синий огонь изливает гнилая пасть и хрустят на клыках те, кто бросился в бой свирепо. Страшный северный зверь после битвы наестся всласть. Опалённый король сделал шаг с бесполезной башни в темноту и во мрак, ближе к холоду скальных недр... скоро рухнул острог (это было уже неважно), в царство южных людей заглянула с улыбкой смерть. И владыка ступил на растёкшийся чёрный камень — путь устлали тела, или может обрывки тел? Догорало, дрожа, за спиной ледяное пламя. Зверь крылатый сидел на руинах и что-то ел.

|||

Вспыхнул алый закат, он окрасил брусчатку улиц в потускневший бордо́ — цвет намного темней, чем кровь. Дни жестокой резни в сердце города промелькнули полузримой стрелой, металлический звон боёв с неохотой затих, оставляя мольбу и стоны там, где теплился раньше угрюмый, но звонкий смех. Затаился дворец, и никто не вещает с трона — все короны висят, будто ягоды, на шесте в мёртво-бледных руках; иней плотно покрыл рубины, лёд поярче сапфиров сверкает, встречая ночь. Пламя долго горит не оранжевым — тёмно-синим, горький пепельный смог, разгоняясь, несётся прочь. Тусклый солнечный диск скрылся где-то в большом ущелье, и как скоро рассвет, не узнает уже никто. Горожане забудут, что дул ветерок осенний перед долгой зимой, это будет уже потом, но сначала — следы на коросте упругой снега в серых залах дворца, там пустеет желанный трон. Он всё также, как встарь, хоть прошла половина века, хрупок, словно стекло; будто латная сталь, силён. И владыка ведёт бледным пальцем вдоль плотной кожи — где чернеет разрез, проступила вода и кровь. Он видал королей, он хотел всеми править тоже и с широкой улыбкой пришёл забирать своё. Рёв погибшего змея взовьётся раскатом грома меж немых облаков, что несут леденящий хлад в пекло южных степей. Будет чувствовать здесь как дома зверь крылатый себя, флаг фамильный давно подня́т выше всех остальных, и живые хотели б сгинуть, но вернутся обратно — так было и будет впредь. Перегасли все печи, свет месяца тёмно-синий продолжает, блестя, под тускнеющим небом тлеть. А владыке смешно, он разрезал на части кресло, что глупец (не иначе) назвал "королевский трон". И столица столиц в бесконечном снегу исчезла, не оставив взамен ни людей и ни их имён.