плюс минус один

— Блять, давай быстрее, че ты там возишься? Попасть не можешь? — смачно ругнувшись, Антон наклоняет голову вниз и подаётся бёдрами назад, пытаясь притереться к чужим. — Хватит уже, а… — Да ниче не хватит, — руки с силой сжимают ему талию, пока тихий голос на ухо слегка посмеивается. — Ты же так и не сказал, чего хочешь. Мы пробуем дальше или нет? — Я же сказал, что да! Шевели булками, — собственноручно потянувшись к упирающемуся куда-то в бедро члену, Шастун поправляется, пока по рукам не шлепают ладони, оставившие тело в покое. Арс фыркает, торопливо раздвигая ягодицы в стороны и со вздохом наклоняясь к спине. От неприятных ощущений никуда не деться, но поцелуи, остающиеся на лопатках, помогают хоть немного и ненадолго отвлечься. Зажмурившись и уперевшись ладонями в стену, Антон расставляет ноги шире и глухо стонет себе в плечо: остаться в нормальном положении очень тяжело. По бедрам вниз катятся капли, в то время как у него от напряжения сейчас польются слезы. Парень скулит на первом же движении, хотя сам уговаривал поторопиться, и запрокидывает голову к потолку, царапая голубую плитку. После стольких месяцев пустого общения, заканчивающегося каждый раз неловкими переглядываниями в аудитории, они всё-таки смогли нормально поговорить, и… И теперь трахаются в ванной. В целом, ничего необычного, так проходит каждый день обычного студента экономического факультета: его на лекциях уже ебет какой-то мужик, говоря непонятные вещи, и требуя чего-то невообразимого. — А-арс, подвинься, мне неудобно, — жалобно повернув голову, чтобы попытаться разглядеть, где он стоит, Шастун спутанно вздыхает, когда ощущает очередной толчок. Движение бёдрами навстречу сопровождается очередным царапанием стены и выступающими слезами, но это все настолько хорошо, что даже плохо. — Пожалуйста… Когда места становится чуть побольше, Антон позволяет себе закусить одну ладонь, не убирая другой с опоры, и прогибается сильнее под чужим весом. Это не мешки с картошкой таскать, конечно, потому что в любом случае Попов позади него стоит, а не лежит целиком, но легче становится не особо. Все тело будто горит, когда пальцы проходятся по каждому его сантиметру, когда горячие губы шепчут что-то ужасно неприличное на ухо, а скомканные движения не заканчиваются. Совсем скоро уже становится не больно, даже что-то в этом действе есть, но Антону до сих пор трудно уместиться удобно и не дрожать от каждого неаккуратного шага. Арс слишком близко, его как-то много везде и сразу, словно он в каждой щели и смотрит на него отовсюду: зажмурившись, он подается навстречу и расслабляется, пытаясь отогнать мысли. От сомкнувшихся пальцев и какого-то особенно неаккуратного движения, когда Арс прижимает его к себе, получается только выдохнуть и заскулить в сторону, боясь лишний раз шевельнуться. Даже несмотря на всю абсурдность ситуации, Антон старается удержать объект обожания рядом с собой. Нельзя же, чтобы в никуда уходили долгие месяцы упорной работы и попыток привлечь его внимание? Сам согласился. И сам почему-то вредничает. — Так нормально? — различить слова получается не сразу, а Шаст сыпется сразу же, как только его целуют в шею. Он кивает, зажмурившись, и пытается приподняться, чтобы сменить позу на что-то более удобное. Удается только нащупать чужую руку, держащую где-то на талии, а потом со шлепком о поверхность приземлиться на стенку грудью, повернувшись влево. Стоять становится еще удобнее, да и сил на опору больше тратить не приходится. Ускорившиеся движения, сводящая бедра от напряжения поза и царапающие руки, который чертят от лопаток до поясницы полосы, не прибавляют никакого желания и умения мыслить. Прижавшись горячей щекой к холодной плитке, Антон выдыхает и пытается найти Арса хотя бы так, номинально, но не успевает: вскрикнув от неожиданности, он дергается, когда его руки сжимают за спиной, не позволяя вытащить их. Это… Сначала пугает, если честно. Чувствовать себя беспомощным, особенно в такой ситуации, не очень приятно… Но все опасения зря и все, кажется, хорошо: прикрыв глаза, Шастун только мычит, подернув плечами, и переставляет ноги удобнее. — Давай так попробуем, — голова кружится от чересчур близкого голоса где-то над ухом, и Антон выдыхает и жмурится, облизывая влажные губы, но потом открывает глаза и едва улавливает чужое движение. — А то ты, кажется, не особо говорить хочешь. Это он-то не хочет? Да ему не дают просто! Ну, вообще… Дают, но не в том смысле, в котором он спрашивал. Кивнув, он не до конца понимает, чего от него хочет Попов, пока мокрая от воды ладонь не соскальзывает по бедру вниз. Касания кажутся слишком ненастоящими, потому что представлялись в голове не один десяток раз, и то, с какой скоростью ускоряются, выносит голову в какое-то другое измерение. Замычав еще громче, чем до этого, Антон сам подается навстречу движениям бедрами, но получается все равно ужасно скомкано и спутанно. Если до этого получалось думать о том, что происходит, где, с кем и когда, то теперь единственная мысль в затуманенном разуме — прижаться к теплой груди спиной и ускориться. Его руки наконец-то освобождают от плена, и этим он наслаждается сполна: повернув голову, наощупь тычется в чужие губы и придерживается за стену одной рукой, пока второй спускается ниже, царапая по тазовой косточке. Мозг отключается начисто под ускорившимися движениями, низ живота сводит судорогами с такой силой, что ничего, кроме как просить ускориться и подаваться навстречу не получается. Особенно не подумаешь, когда тебя со всех сторон тут… Оккупировали. Толчки отдаются характерным звуком столкновения тел, а рука, уложенная на чужую, чтобы помочь, кажется, только замедляет процесс. Но Антону очень хочется почувствовать себя частью действия, а не просто стоять бревном и помалкивать, пока Арс делает все сам. Осознать себя получается уже после того, как Попов возвращает руку на талию, а Шастун стряхивает с ладони капли и снова упирается ей в стену, жмурясь до темноты в глазах. Сердце стучит уже в горле, не давая ничего сказать или даже нормально выдохнуть под быстрыми движениями. Это ощущается как что-то настолько странное, но приятное, что Антону даже в голову не приходит отстраниться: он только сжимается и хрипло мычит, стойко выдерживая некрасивые жесты ощетинившегося парня и десяток укусов на плечах, пока не прижимается к кафелю снова. Горячий Арс жмется ближе, тяжело дыша на ухо, и еще какое-то время просто молчит, не отстраняясь и не проявляя вообще никаких признаков жизни. Слегка повернув его на себя, Антон аккуратно целует, прикрыв глаза, и слабо, но очень довольно улыбается: все это даже лучше, чем он только мог себе представить.