Гибель моя

Кому вообще сдался этот театр? Нахрена эта самодеятельность? Даже звучит смешно! Пф, ерунда какая-то, из дерьма и палок. Другое дело музыка. Да, музыка — сила. Без музыки не будет ни этого театра, ни любого другого искусства. С музыкой можно выбраться куда угодно. Музыка — это… — Молодой человек, — размышления Серёги прервал строгий оклик, — если вы с таким выражением лица сидите в зале, то прошу не тратить моё время и даже не подниматься на сцену. Серёга передёрнул плечами, ощутив странный холодок, пробежавший по позвоночнику, и развернулся, опираясь локтем на спинку кресла. Их преподша (вернее, преподша Никитоса, сам Серёга никогда бы не заявился на отбор в студенческий, мать его, театр. Но Никитос обещал дать скатать последнюю лекцию по методологии психологического исследования, а ради такого можно было и потерпеть) стояла в проходе, сложив руки на груди, и выглядела пафоснее, чем статуя Свободы и Родина-мать вместе взятые. И буравила Серёгу взглядом. И как только она увидела, с каким выражением сидит Серёга, смотря ему в спину? — А я и не собирался… — Серёга на миг задумался, вспоминая, как зовут преподшу. Никитос говорил, у неё ещё какое-то отчество не местное было, — Ольга Авнаровна. Я так, морально поддержать. — Анваровна, — она вздохнула, закатив глаза, и Серёга оскалился. Не того полёта птица, чтобы он отчества запоминал. Тем более, она у его курса ничего преподавать не будет, значит, смысла строить из себя пай-мальчика не было вообще. — Тогда для чего же вы, позвольте спросить, тут сидите? Если уж ни природа, ни господь бог вам не дали иного таланта, кроме как умение таскать гитару. Могли бы «морально поддерживать» где-нибудь в коридоре. Желательно как можно дальше от меня. Серёга обиделся, гневно взглянул на эту Ольгу Анваровну — тьфу нахрен, ну и отчество — и встал, намеренно отзеркаливая её позу. — А чё это вдруг «не дал»? Играю я получше этих ваших… скоморохов ряженых, которые даже гитару не умеют в руках держать. Ольга Анваровна прошлась по нему взглядом — Серёга это почувствовал — и совсем чуть-чуть улыбнулась. Упрямо поджав губы, Серёга кое-как выбрался из кресла (и чего они такие узкие и неудобные!), отобрал у откровенно обалдевшего Никитоса гитару, уселся на сцену и сам себе поворчал: Никитос гитару только подержал, а уже расстроил. Пришлось заново настраивать, прямо под насмешливым взглядом. Ольга Анваровна не злилась, но явно не ожидала от него ничего интересного. И от этого хотелось выдать что-то гораздо круче, чем просто песню. Но точно не свою. Свой репертуар не выверен, да и на соло не рассчитан. Нужно что-то особенное, не Цой и уж точно не Высоцкий. Не ДДТ — не тот повод. Романс Сплина? Что-то готовое на какого-нибудь Есенина? Цветаеву? Лермонтова, этого мрачного хера с Кавказа? Учил же он что-то такое на литературе к экзамену… Не оценит, не оценит, не оценит! Нужно было что-то достаточно внушительное и при этом не требующее оперных высот. В памяти подло возник Нойз с его «зелёный — мой любимый цвет». Ну да, как же. Вот если его спеть — так можно сразу заявление на отчисление подавать, до того, когда его вызовут на ковёр к декану за оскорбление преподавателя. Хоть бы не смотрела так пристально! Серёга поболтал ногами, перебирая в памяти внушительную аудиотеку, и его осенило. Это было не менее дерзко, чем Нойз, но куда более изящно. Подъёб, но со вкусом. Была только одна проблема: нот для своей идеи Серёга никогда не видел. И вообще понятия не имел, есть ли вариант для одной гитары. И пришлось экстренно вспоминать, пытаясь понять, как должен звучать тот или иной звук. Его даже не торопили: оставшиеся студенты просто ждали развязки (наверно, ожидали, что Серёга слабает что-то типа Сектора газа), а Ольга Анваровна, видимо, с пониманием давала ему время подготовиться. Для того, чтобы вспомнить текст, у Серёги был достаточный проигрыш в начале. И когда он убедился, что более-менее попадает в то, что подсказывает память, решился. — Молиться бесполезно, Прогневал небеса я; Передо мною бездна, И я стою у края. Судя по отсутствующей реакции кого-либо из сокурсников, они просто не узнали, что Серёга играл. Или могли просто не знать, он бы не удивился. Только на них ему сейчас было плевать — он оторвал взгляд от струн лишь затем, чтобы убедиться, что песню узнала Ольга Анваровна. — И сладко мне, и тошно, Пусть будет то, что будет, Но будет только то, что Она меня погубит. О, она узнала — Серёга это заметил по изменившемуся выражению лица, по другому взгляду — она теперь не стояла в закрытой позе, а расслабилась, оперлась ладонью на кресло и слушала (вот что-что, а невербалику Серёга выучил хорошо). И это было только на руку. — Во сне иль наяву я Всё время представляю, Как я тебя целую, Как я тебя ласкаю. Не будь между ними этого мини-конфликта, Серёга бы никогда не выбрал именно эту арию. Но она была как нельзя лучше именно сейчас: обращение на «ты», при этом не к ней лично, весь текст — о желании, но не к ней. Это была игра на нервах, на тонкой грани между приличием и неприличием. В сущности, Ольга Анваровна могла бы прямо сейчас залепить Серёге пощёчину, и он бы даже принял это как должное, ибо охренел он знатно. Но она молчала, не двигалась и, кажется, перестала проявлять открытую агрессию. Серёга понял, что победил. И хотя между ними не было какого-то особого спора, но сейчас он был триумфатором. — Я думал, голос плоти Я укротил навечно, И вот горю, как порох, И таю словно свечка. Я поднимаю руки Для страшного проклятья, И я их простираю Для страстного объятья! Серёга замер на последних аккордах, выдохнул — чёрт, он никогда и не подумал бы, что это ария такая напряжная! — и выпрямился, с вызовом глядя на Ольгу Анваровну. — Это было заведомо нечестно, Сергей… Не знаю отчества, — Ольга Анваровна склонила голову набок, оценивающе проходясь по Серёге взглядом (в который раз!). — Сергей, — отмахнулся Серёга и ухмыльнулся. — А мы с вами и не договаривались играть честно. Вы не спрашивали, учился ли я и что умею играть. Как-то совершенно неожиданно Ольга Анваровна оказалась возле него — чересчур близко для человека, с которым у него только что была открытая конфронтация. Она как будто хотела что-то ему сказать, глядя прямо в глаза, но, передумав, улыбнулась куда более дружелюбно. — Тогда, Сергей, — Серёга вскинулся, услышав собственное имя, произнесённое таким тоном, — я попрошу вас остаться после отбора. Такой талант нельзя растрачивать впустую. — А я не могу, — Серёга спрыгнул со сцены и посмотрел на Ольгу Анваровну снизу вверх (каблуки, что ли?), — занят растрачиванием таланта попусту в гараже, знаете ли. — Что же, — она закатила глаза и снова закрылась, но скорее для вида. — Тогда, если вы не будете заняты, я хотела бы поговорить с вами завтра. После занятий. Серёга улыбнулся: после такой арии это напоминало по меньшей мере свидание, — и кивнул: — Завтра после пар, — и, полуобернувшись через плечо, ухмыльнулся сильнее, — а в театр вы лучше Никитоса возьмите. — Я разберусь, кого брать, а кого — нет, — в ней снова включилась преподша, Серёга почувствовал, что начинает борзеть, и потому уступил, не желая нарваться на конфликт посерьёзней. — Как ваша фамилия, Сергей? — Барановский. ППФ, третий курс. Можно без отчества, — и, предчувствуя, что уже перебрал, резво зашагал в сторону выхода, намереваясь последовать совету и «морально поддерживать» Никитоса подальше отсюда. — Гитару завтра можно не брать, — ударило в спину хлесткое, но смешливое, и Серёга сам себе фыркнул: ещё чего. Будет он гитару носить ради всяких тут… Ольг Анваровн. Разок впечатлил, а больше развлекать не намерен. И вообще, у него концерт в феврале, а он тут преподшу впечатляет. Было бы ради чего стараться. Спасения нет. Прощения нет. Ты гибель моя.