аллегория любви

усталость. единственное, что чувствует чонвон, когда в лицо бьет прохладный майский ветер, а за спиной остается душный зал с сотней пьяных выпускников,—это усталость. в воздухе—аромат недавно посаженных перед школой цветов вперемешку с запахом мокрого асфальта и несбыточных надежд: чонвон вдыхает поглубже, так, что все невысказанные за школьное время слова оседают в легких тяжелыми крупицами пыли, и тихо выдыхает. слишком поздно, слишком долго тянул, до последнего момента откладывая все признания, полагая, что возможностей будет десятки, чтобы в руках своих держать его ладони и словами любви растекаться по чужим губам, так, что не успел заметить, как оказался на развилке дорог, где они разойдутся в разные стороны, оставляя друг друга позади, потому что сожгли все свои шансы идти рука об руку отсутствием смелости. чонвон знает, что на этом моменте им точно придется расстаться: ужасно глупо и как-то по-детски наивно верить, будто им предначертано всю жизнь идти рука об руку, перекидываясь многозначительными, влюблёнными взглядами из под длинных челок, и надеясь на то, что однажды кто-то из них переступит через собственную нерешительность и сделает первый шаг за черту простых одноклассников навстречу к статусу значительнее и больше. чонвону самому до тошноты смешно: их ведь даже ничего особо и не связывает. так, парочка общих друзей и школьный клуб фотографии, в котором они оба боролись когда-то за пост президента, и чонвон в конце концов был полностью поглощен чужим очарованием и усердием, с которым он пытался обойти всех своих соперников. это было так, общеизвестным фактом: их действительно мало чего связывало, но чонвону это не мешало тонуть в безбрежных водах океана под названием любовь к стойкому мальчику в очаровательных очках и с выженными краской светлыми волосами. на губах теплится улыбка при воспоминаниях об ушедших днях, и чонвон, задыхаясь от застрявших в горле невысказанных признаний, только на пару секунд позволяет себе раствориться в круговороте воспоминаний, где были только они и их неловкие переглядывания, приведшие к тому, что им приходилось расставаться ни с чем или с разбитыми чувствами, неозвученными и непринятыми. но, несмотря на неизбежность печального финала, чонвон обещает самому себе, что до последнего вздоха будет хранить в сердце любые мелочи лишь потому, что они связаны с ним. потому невозможно по-другому, потому что его много в каждой крупице жизни чонвона, кажется, будто он повсюду, проникает в каждую потаенную дверь сердца и разума, оставаясь там прочно основательно. сердце безапелляционно признает поражение, хочется только ногтями впиться в грудную клетку и разодрать все к чертям, чтобы не кровоточило, не болело. чтобы чертова мышца так глупо не сжималась лишь при одном воспоминании о его чарующей улыбке, оставляющей яркие и слегка вспухшие шрамы на всей жизни чонвона. выпускной вечер должен был играть переливами счастья и ностальгических воспоминаний, но чонвон чувствовал только то, как сожаление ядовитыми парами проникало в него, заставляя сгибаться под мучительными пытками неозвученной любви, которой, кажется, было суждено умереть, так и не явив себя свету. из приоткрытого окна слышатся знакомые голоса, и чонвон различает мелодичный голос сону, который сбивчиво пытается объяснить всем, что будет безумно скучать; где-то там же слышится первый всхлип джейка. чонвон усмехается только, облокачиваясь на холодную стену школы, и глотает ком слез, собирающийся в горле всхлипами. потому что до ужаса тривиально и как-то по-киношному, в реальной жизни обычно не бывает так, что бы герои не разошлись разными дорогами и не забыли о том, что связывало когда-то, об обещаниях и покоящихся трепетно на губах, вот-вот сорвущихся признаниях. потому что все слова сотрутся с наступлением рассвета, и ничего уже не будет. не будет этих посиделок в школьной столовой, не будет побегов с уроков, потому что в парке появился новый аттракцион, не будет нудных занятий и странных записок от сону с джейком. потому что с окончанием ночи у каждого появится своя собственная дорога, на которую ему придется ступить одному, забывая о прошлом. чонвон не признается, но почему-то эта мысль горчит на кончике языка и застревает где-то в горле, заставляя задыхаться и смыкать холодные пальцы на мягкой коже. все это слишком переоценено: прощания, выпускные и лживые обещания. чонвон это знает, но почему тогда так тяжело сдерживать непрошеные слезы, заглушая всхлипы дорогим материалом пиджака? —ты когда-нибудь задумывался, что вот эти шары, которые мы недавно выпустили, похожи на нас?—чонвон от испуга вздрагивает и поворачивает голову на источник звука, встречаясь лицом к лицу с изогнутыми в усмешке влажными от блеска губами и искрящимися в уличном мраке глазами.—ну знаешь, я не силен в аллегориях, но просто представь, что ты это тот самый выпущенный тобой шар. допустим, что каждый раз, пуская внутрь него воздух, ты впускаешь в него свои невысказанные слова и чувства. этот шар постепенно растет, накапливая в себе все, что боится выпустить наружу. но что если немного перекачать этот шар? он лопнет, чонвон-а, просто перестанет существовать. у каждого человека тоже есть предел, как и у этого шара. если держать в себе слишком много, чонвон, ты лопнешь, останешься пустым звуком в этом темном пространстве, разлетишься на части без возможности быть снова собранным. —неужели джейк все-таки умудрился подлить алкоголь в пунш?—чонвон старается отшутиться, скрывая от чужих пронзительных глаз мутнеющий из-за слез взгляд и подрагивающие от подкрадывающейся истерики пальцы. чонсон только хмыкает и пинает носком новых туфель рядом лежащий камень. чонвону кажется, что этот удар ровным счетом приходится по нему. —ничего ты не понимаешь, ян чонвон, как обычно,—чонсон выдыхает облачко пара и засовывает руки в карманы классических штанов, поворачивая голову в сторону одноклассника и улыбаясь уголками губ. чонвон определенно задыхается из-за всепоглощающих чувств, что накрывают с головой вместе с опускающимся сумраком ночи. он готов рухнуть прямо тут, на грязный и мокрый асфальт, потому что сил сопротивляться чему-то ранее неизвестному и неизведанному не остается, потому что пак чонсон какой-то необыкновенно сказочный и волшебный, словно все звездное небо собралось в одном человеке. чонвон любит звезды. чонсона, кажется, тоже. с этой растрепавшейся на ветру укладкой, с расстегнутой на пару верхних пуговиц рубашкой, поблескивающими в свете уличного фонаря сережками и поражающими своей глубиной глазами пак чонсон определенно вышел из старых легенд про прекрасных божеств, на которых, чонвону, если честно плевать, потому что чонсон его, президент клуба фотографии, в котором чонвон, кажется, по уши и надолго, в тысячи раз прекраснее и пленительнее для него. и чонсон был реальнее, ближе всех этих богов, только чонвон отчего-то все равно не мог до него дотянуться, словно джей был далёкой звездой, на которую чонвону суждено было смотреть только издалека и восхищаться без надежды на то, что для чонсона он мог быть тоже чем-то запредельным, и вместе они могли бы встретиться где-то там, за границами земли, наконец достигнув высот друг друга. —я надеялся, что в этот раз между нами все будет по-другому,—джей выдыхает облако пара, пачкая костюм о сыпучую штукатурку школьной стены, и смотрит из-под самых ресниц, томительно и с проблеском надежды на то, что чонвон в этот раз не струсит, не проглотит признания свои, запрятанные на дне глаз и очевидные для других.—но ты никогда ничего не понимал, да, чонвон-а? ты всегда избегал моих обращений к тебе, я для тебя странен? может, ты боишься меня? —глупо бояться того, к кому хочешь быть ближе,—у чонвона голос тихий, как шелест листьев на ветру, дрожащий немного от волнения, и чонсон слегка улыбается, вслушиваясь в такие до боли родные звуки.—просто, как видишь, я говорю прямо о своих чувствах, но не ты. твои путанные слова вводят меня только в ступор. —если ты говоришь о своих чувствах прямо, может, скажешь, что испытываешь ко мне?—чонсон смотрит внимательно, заинтересованно из-под растрепанной чёлки, и чонвон под его взглядом дрожит, теряется, одолеваемый контрастными желаниями: спрятаться от хорошо читающего его джея или, отбросив все страхи, впервые прикоснуться к нему, заправляя непослушные пряди чонсона за уши. но он только фыркает тихо, прикрываясь раздражением, чтобы не показать собственное волнение и то, как чонсон влияет на него одним только своим присутствием, и отводит взгляд, зная, что ещё несколько секунд—и он не сможет больше руководствоваться здравым смыслом, окончательно сдавшись перед чувствами к чонсону, чье внимание все ещё было полностью сосредоточено на чонвоне. за приоткрытой дверью играет последняя медленная песня, и джей отталкивается от стены, медленной поступью сокращая между ними расстояние. чонвон дышит через раз, чувствуя как холодный ветер мягко касается его мокрых щек, словно успокаивает, будто напоминает о неизбежном конце, и наблюдает за расцветающей на устах чонсона улыбкой, когда он впервые за вечер позволяет себе прикоснуться к чонвону, слегка дрожащими пальцами невесомо оглаживая его бока, будто чонвон в его руках был чем-то хрупким, драгоценным, чему джей не мог позволить разбиться. и это, пожалуй, единственное, что нужно чонвону в данный момент, чтобы не утонуть без шанса на спасение в накатывающих, словно цунами, болезненных ощущениях. —может, хотя бы в наш последний раз ты не будешь задавать вопросы, а ответишь на пару моих?—задыхаясь, чонвон едва ли чётко произносит свои слова, потому что желание слишком сильно бьёт по голове, и все, о чем он может думать,—это то, какой на вкус блеск на губах чонсона и на каком пределе он находится, если хочет узнать это сам, слизывая остатки своим языком. —думаешь, прямо сейчас нам нужны слова?—чужой шепот обволакивает теплом, и чонвон больше не чувствует леденящей душу тоски и одиночества. только мягкие пальцы, бегущие по телу, и горячее дыхание куда-то в макушку. чонсон еле слышно подпевает big bang, играющим в зале, и медленно покачивается из стороны в сторону, утягивая за собой чонвона. его ладони, большие, тёплые, идеально умещаются на талии младшего, проникая под полы пиджака, и между ними теряется все расстояние—жалкие миллиметры, и даже они исчезают, когда их груди соприкасаются, и дыхание чонсона ощущается чонвоном где-то на его собственных губах, когда джей наклоняет голову и призрачным касанием ведёт носом вдоль его щеки. чонвон трепещет под его тёплыми касаниями, трясётся от переполняемых эмоций, копившихся последний школьный год, который он упустил, позволяя себе только короткие взгляды и улыбки скромные в сторону чонсона, кажется, знавшего все о чувствах чонвона, совпадающих с его полностью, и он знает, что его глаза заполняются слезами, когда нежная улыбка джея прячется на губах чонвона. чонвон через слезы улыбается, ощущая на губах вкус клубничной жвачки, которую так любит джей, и позволяет чонсону стирать рукавом пиджака с его щек мокрые дорожки, пока на фоне звучат последние аккорды их прощальной песни. то, что он представлял себе каждый раз, когда они оставались с джеем рядом в тесной комнате клуба и его извечно влажные от блеска губы представали перед чонвоном, как наконец поцелует его, пробуя на вкус уровень сладости чонсона, ощущая, как их языки встречают друг друга, опьяняющие, с остатками кисловатого вкуса пунша, и было больше. больше того, о чем он мечтал. это было взрывами сверхновых и чувством заполненности, будто наконец недостающая часть появилась в твоей жизни. поцелуи чонсона ощущались самой правильной вещью в жизни чонвона, и он хотел сохранить их навсегда только для себя, путаясь пальцами в волосах джея и собирая губами все его сладкие и тихие вздохи. темное небо озаряется всполохами праздничных фейерверков, и у чонвона так же в груди что-то взрывается, осыпаясь маленькими песчинками разочарования. потому что чонсон с наступлением рассвета исчезает в дымке тумана под ласкающие лучи малинового цвета, и только вкус клубничной жвачки на губах чонвона даёт понять, что джей не был миражом их последней ночи. он был реален, но чонвон, кажется, упустил вместе с последним школьным годом и чонсона. чонвон съезжает по обшарпанной стенке вниз, утыкаясь лбом в острые коленки и давится удушающими слезами, до боли впиваясь тонкими пальцами в испорченную укладку. никто не замечает, как воздушный шар становится больше.

/////

чонвону кажется, что он застрял в чертовом дне сурка, потому что жизнь стала протекать по одному и тому же заезженному сценарию, где главный герой натягивает улыбку пошире, которую смывают только приглушенный свет ночника в темной комнате и старая фотография, где они оба в выпускных костюмах делают вид, что это не их история спустя пару часов исчезнет со страниц книги, написанной ими. чонвон думает, что писатели из них были отвратительные, потому что у хороших не бывает историй с таким до ужаса жалким концом. чонвон стряхивает пепел дешевой сигареты, купленной в маленьком ларьке возле общежития, и ему хочется, словно маленькому ребенку, забиться в угол, содрогаясь в бесполезных рыданиях. он знает, что это напрасно и легче совершенно не станет, но ему терять уже нечего. чонвон и так слишком жалкий, потерянный для этого мира или, может, сбившийся с нужного пути, потому что слабый. потому что позволил чувствам взять над собой верх, позволил себе захлебнуться в них и выжечь на коже яркими буквами, что безответно. —значит, гонки?—чонвон выдыхает в приоткрытое окно дым и безмолвно провожает взглядом скрывающее за многоэтажками апельсиновое солнце, как когда-то позволил исчезнуть ему год назад.—я не пойду. ты же знаешь, не люблю, когда людей много. —нет, чонвон, ты просто слишком сильно любишь,—джейк делает акцент на последних словах, и чонвон впервые задумывается о том, что в его жизни стало как-то много этих "слишком". читайте между строк размашисто зачеркнутое несколько раз "слишком много чонсона".—перестань цепляться за старые воспоминания и научись уже смотреть вперед, а не маленькими шажками возвращайся в прошлое. хватит относиться к своей жизни, как к мусору, и прожигать ее за дешевыми сигаретами, растворимым кофе и вечерами в том отвратном баре с тэхеном. ты думал, мы с сону не знаем? —видел, как вы за нами с хеном следили,—тлеющая сигарета летит в темноту, лишь маленьким огоньком напоминая о себе. чонвон чувствует себе так же. словно он теряется в тех самых майских сумерках, когда его любовь растворилась в лучах восходящего солнца. он знает, что джейк прав, вот только отпускать слишком сложно. может, чонвон просто боится того мира, в который несмело сделал шаг, потому что здесь страшно, потому что здесь ты один, потому что здесь нет ничего из теплого детства, потому что здесь нет чонсона. джейк рядом устало выдыхает и протягивает ладонь слабо улыбающемуся чонвону.—а знаешь, может, ты и прав. со страхами ведь надо бороться, да? заброшенный стадион встречает друзей громким смехом и шумом шин, скользящих по трассе. сону восторженно хлопает в ладоши и спешит сесть на трибуну поближе, чтобы лучше видно было, хватая за рукав толстовки оглядывающегося по сторонам друга. чонвон устало выдыхает и опускается рядом с сону, сильнее кутаясь в теплую кофту. бессонные ночи дают о себе знать, и шатен ненадолго прикрывает глаза, удобнее устраиваясь на плече притихшего сону, наблюдающего за разворачивающимися гонками. перед глазами—чарующая улыбка и очаровательная родинка на шее, тихий шепот и аромат дорогого одеколона, оседающего в легких хуже самых тяжелых сигарет. чонвон который день не спит, будто в бреду проигрывая в голове одну и ту же сцену, давно ставшую кошмаром. словно поставленная на репит сцена из фильма, только вот в реальности все жестче. нет никаких повторов, нет вообще ничего, только стершаяся с кинопленки важная мысль, которую чонвон не может разглядеть сквозь прощальный танец. глупо было обманывать себя, что выпускной вечер поставил в чувствах чонвона точку. чонсон подлил бензина в незатухающий костер, который, кажется, теперь будет гореть вечность, потому что любовь к джею чонвон бережно хранит в своем сердце, как нечто трепетное и позволяющее дышать день ото дня. у него все еще есть друзья, которые с рассветом не исчезли, а только покрепче обхватили замерзшую ладонь и с успокаивающей улыбкой пообещали идти вперед вместе. чонвон иногда думает, что клише—это не так плохо, особенно когда греет сердце так сильно и заполняет пустоту в нем, потому что чонсон забрал все с собой, в особенности сердце чонвона, и он иногда думает, вернёт ли джей когда-нибудь его обратно в своих собственных руках, чтобы, как в ту майскую ночь, смотря так пленительно нежно и любовно, предложить обмен. сердце чонвона на сердце чонсона, потому что чонвон ухватился бы за это, как за спасительный круг для своей жизни, потому что джей был все ещё недостающей частью всего его существования, и чонвону не хватало того же влюблённо бьющегося сердца в его собственных руках. приоткрывает глаза чонвон только тогда, когда сону несильно толкает его в бок и указывает на мило болтающего с ли хисыном—звездой четвертого курса—джейка. чонвон слабо улыбается, когда замечает, как трепетно старший поправляет челку шима и заботливо треплет за щеку, предлагая прокатиться. джейк только прячет смущенную улыбку за ладошками и скрывается в салоне машины, на прощание показывая язык друзьям. чонвон думает, что он точно попал в какой-то дешевый американский сериал про подростков, состоящий из полных клише, но он не против. не тогда, когда темнота улиц прячет переплетенные пальцы хисына и джейка. не тогда, когда все наконец-то кажется каким-то правильным и настоящим. —может, сходим перекусить?—сону потягивается и прячет замершую ладонь в чужой толстовке, довольно улыбаясь.—у сонхуна сегодня смена в кафе. уверен, он не откажет своему парню. —иногда от вас так тошнит, ты был знал,—чонвон тихо смеется, когда сону по-ребячески высовывает язык и толкает локтем в бок. на языке вертится мысль о том, что впервые за последний год ему дышится легко и свободно, будто все, что сковывало его, постепенно отступает. возможно, наконец-то чонвону не страшно отпускать прошлое.—скажи ему, чтобы он приберег мне его фирменной картошки, потому что я ужасно голо- —ян чонвон,— замирает, не в силах обернуться. сону неловко улыбается и мнется рядом, взглядом пробегаясь по запыхавшемуся чонсону, который останавливается рядом с ними, улыбается все так же нежно, той самой улыбкой, которую чонвон выжег в своей памяти навсегда, и смотрит. смотрит, словно на что-то действительно драгоценное, что-то, что он искал слишком долго и наконец нашёл, не планируя отпускать. чонвону кажется, что его стошнит прямо сейчас, хотя внутри только въедливый дым табака и похороненные когда-то чувства, которые он обещал себе никогда вновь не раскапывать ни при ком, но чонсону было достаточно всего одного многообещающего взгляда, чтобы разрушить все принципы и данные самому себе обещания. —давно не виделись, чонвон-а, я скучал,—джей, смущенный, поглядывает на обеспокоенного сону, держащего побледневшего чонвона за руку, и несмело подходит ещё немного ближе, на опасное расстояние, на котором все только-только выстроенные решения чонвона двигаться дальше исчезают, стираются из памяти, оставляя место только вкусу клубничной жвачки с кислым пуншем на губах джея, прижимавшихся когда-то год назад к чонвоновым. —что ты здесь делаешь?—выдавливает из себя чонвон, не в силах сказать что-то гораздо более важное, что-то, что должен был сказать ещё год назад, чтобы не позволить джею уйти, но все это теряется в его голове, потому что при виде чонсона, живого, настоящего и выжидательно смотрящего на него, он забывает обо всем. кроме того, что он все ещё влюблен в каждую мелочь чонсона, что у него все ещё перехватывает дыхание рядом с ним и что все мысли в его голове кишат одним желанием поцеловать. больше, отчаяннее, чтобы показать, что чонвон, правда, любит и не боится. —разве не очевидно?—робкая улыбка рисуется на губах чонсона, и он смущённо трёт шею, не зная, как вести себя рядом с чонвоном, который немигающим взглядом смотрит на джея и не дышит совсем.—я здесь из-за тебя. —хотя бы раз ответь прямо и честно на мой вопрос, джей,—чонвон влажно смеётся, смаргивая подступающие слезы, и теряет весь самоконтроль, когда чонсон наконец касается его своими тёплыми руками, заключая в крепкие объятия. —я скучал по тебе, этот год без тебя был невыносим, слышишь? я так хотел увидеть тебя,—сбивчиво шепчет джей, ещё крепче обнимая чонвона, который прячет лицо на груди чонсона и и едва ли не плачет, чувствуя, как холодные губы старшего мягко касаются всего его лица.—я здесь, чтобы увидеть тебя, чонвон-а, ты все ещё боишься? и чонвон ломается. в чужих руках, которые когда-то мягко касались кожи и вырисовывали на ней узоры и еле ощутимые признания. чонсон даже спустя год все такой же теплый и болезненно обжигающий, оставляющий ожоги на местах, которых касаются искусанные в кровь губы. все так же пахнет клубникой, которая душит, напоминает весну, забирающую любовь. чонвон незримо ощущает что-то подкрадывающееся к нему в словах джея, что-то, что когда-то он хранил за десятками замков, боясь показать чонсону свою глубину, что-то, что чонвон привык называть любовью. той самой, которая толкает его ближе к джею, заставляет вжиматься в чужое крепкое тело и пальцами цепляться за широкие плечи, чтобы на носочках самых тянуться к приоткрытым губам чонсона, шепчущего то, что сам чонвон произносить все ещё боится. чонвон ломается, когда на устах вновь горит след чужих губ с привкусом клубничной жвачки, а толстовка давно пропиталась запахом чонсона. когда он один остается на пустой улице, сминая в руках небольшую бумажку и провожая взглядом удаляющуюся спину джея, ровно так же, как и в майскую ночь год назад, только в этот раз что-то незримо меняется в сознании чонвона. что-то большое и и трепетное крепчает в его груди, когда он вспоминает обволакивающее тепло джея и его последнюю обнадеживающую улыбку, которую он оставил теплиться на щеке чонвона перед тем, как снова уйти. “чонвон-а, твой шар все еще наполняется?“ пахнущая чонсоном бумажка теплится в кармане толстовки, когда сону и сонхун, слабо улыбаясь, присаживаются рядом на бордюр, протягивают горячий кофе и обнимают с обеих сторон, чтобы спрятать хотя бы на время. чонвон знает, почему чонсон каждый раз уходит, оставив за собой только честные признания, и не может остановить. потому что страшно. страшно, что джей не сможет остаться навсегда.

//////

—ты можешь поверить, что наш ники становится взрослым мальчиком и выпускается?—сону прячет слезы за рукавом пиджака, как делал когда-то на собственном выпускном, и утягивает рики в объятия. сонхун рядом только смеется и делает размытое фото, потому что сону замечает и возмущается, что выйдет некрасивым на ней. —хен, а какого это вступать во взрослую жизнь?—ники перекидывает на плечо мешающуюся ленту и присаживается рядом с чонвоном, стоит им оказаться на улице. чонвон с улыбкой смотрит на взволнованного рики и вспоминает себя. такого же потерянного, боящегося наступления конца. жаль, тогда он не знал, что иногда конец—это всего лишь начало чего-то нового, и его не стоит бояться. и это начало пахло для него клубничными жвачками и поцелуями-бабочками по лицу, подаренные мягкими губами чонсона. —весело, рики, только посмотри на сону и джейка,—ники тихо усмехается, наблюдая за бегающими вокруг фонтана хенами, спорящими о том, кто же запустит фейерверк.—я знаю, что тебе страшно, рики, нам всем было. это нормально, что тебя пугает эта неизвестность, пугает расставание с тем, к чему привык. но ведь нельзя вечно стоять на месте, правда? со страхами стоит бороться и двигаться смело вперёд, полагаясь на уверенность и собственные силы, чтобы достичь нового начала, которое сулит тебе нечто большее. —ты наконец-то тоже вырос из своих страхов, не так ли, хен?—ники ярко улыбается и крутит в руках воздушный шарик, передавая его озадаченному чонвону.—кое-кто просил передать тебе это. и не задавай вопросов, хен, ответы сами тебя найдут. рики отряхивает штаны и машет на прощание, удаляясь в сторону спорящих хенов, чтобы остановить их и запустить салют всем вместе. серый шарик играет бликами на свету от фонаря, и чонвон хмыкает. глупые воздушные шары, глупые аллегории, все ещё голосом джея проигрывающиеся в его голове. —и совсем мы не похожи на них,—чонвон испуганно дергается, когда шарик в руках лопается, моргает растерянно и сжимает на ощупь остатки шара. все фрагменты маленькой истории, связывающей его и чонсона, наконец складываются в единый пазл из ответов, которых так избегал чонвон. он бережно перебирает тонкую резину шарика и счастливо смеется, рассматривая его остатки в руках. лопнул, как сам чонвон. в конце концов он понял и смог выпустить все свои чувства, которые, словно шар, разрастались в нем последний год все больше и больше с каждым прощальным поцелуем джея, являющийся ключем ко всем замкам чонвона, закрывающих его чувства. —наши чувства не исчезают, как этот шар, они просто находят выход,—чонвон впервые за столько времени, вспоминая о чонсоне, чувствует тепло внутри, текучее и пламенное, словно он наконец позволил джею полностью проникнуть во все его края сердца.—и как я могу любить такого глупого пак чонсона с его бессмысленными аллегориями? —действительно любишь? мне казалось, что ты никогда не поймешь этого, глупый ян чонвон,—все та же растрепанная ветром укладка, расстегнутые верхние пуговицы на шелковой рубашке, поблескивающие в темноте сережки и отражение всего звездного неба в глазах напротив. чонсон как обычно растягивает смазанные блеском губы в усмешке и засовывает руки в карманы брюк—словно и не было этого долгого года, словно это все их же выпускной, который никогда не заканчивался вместе с чувствами чонвона, наконец открытыми и ясными. —мне пришлось слишком долго ждать, чтобы твои чувства нашли выход. ты знал, что ты не слишком сообразительный?—нежная улыбка трогает губы чонсона, и смешинки в его голосе слаще сахара на языке для чонвона.—мне пришлось ждать тебя больше года, чонвон-и. —это все, что ты можешь сказать мне в такой трогательный момент?—чонвон смеется и встает с холодной скамейки, небольшими шажками уменьшая расстояние между ними и с улыбкой наблюдая за тем, как чонсон в предвкушении выпрямляется и дёргает руками, ожидая, когда он сможет поместить в них чонвона. у чонсона улыбка очаровательная, не вскрывающая кожу, а посылающая мурашки по всему телу теплом. он сам весь такой чарующий, словно ненастоящий: дотронешься—и он растворится в ночной тьме. только вот джей больше исчезать не намерен, и чонвон сейчас понимает это как никогда, отпуская все свои страхи и наконец открыть джею свои настоящие чувства. —я знаю, что тебе было тяжело, твои друзья мне рассказывали,—на возмущенный вид чонвона джей только улыбается и обхватывает холодные ладони парня своими теплыми. и чонвон чувствует. чувствует, что нет никакого обжигающего холода, есть только обволакивающее тепло. как тогда, год назад, когда чонсон сжимал хрупкое тело в своих руках и тихо подпевал big bang. это тепло никуда и не исчезало, просто чонвон был слишком слеп и глуп, чтобы за разочарованием и ноющей болью разглядеть обратную сторону чужих аллегорий.—мне тоже было больно без тебя, чонвон, но пока ты не мог сам понять и разобраться в своих чувствах, отпусти все свои страхи о нашем будущем, мы не имели права начинать. я знаю, чего ты боялся, видел в твоих глазах, когда я уходил. ты боялся, что однажды я уйду так навсегда, поэтому никогда не решался открыться мне полностью, предпочитая каждый раз просто отпускать меня, думая, что тебе не будет больно. но я никогда не уйду, чонвон, и сейчас, когда ты дал выход своим чувствам, когда ты наконец не боишься говорить о них, не опасаясь, что они когда-то будут забыты мной, мы можем попробовать? нет, не так. мы должны попробовать, ян чонвон. —так ты говорил все это специально? твои аллегории с шарами,—чонвон утыкается носом в чужое плечо и недовольно сопит. потому что слишком глупый, потому что не видел очевидного, потому что не смог разглядеть между строк все чувства и надежды чонсона.—ты хотел дать мне понять, что все эти чувства копятся в нас, но в конечном итоге нам не сбежать от них, в конце концов они найдут выход, как бы мы не пытались спрятать их, что страхи не оправданы? чонсон улыбается в макушку яна и оставляет прятаться в волосах теплый поцелуй. чонвон только ближе жмется, сжимая в ладонях ткань чужого пиджака на спине, но ему кажется, что в его руках целый мир умещается. и чонвон солжет, если скажет, что чонсон для него таковым не является. —я просто хотел, чтобы мы были счастливы и уверены друг в друге, чонвон-а,—лёгкий шёпот, робкое дыханье—все это щекочет чонвона так же, как слова чонсона, звучащие крепким обещанием и фундаментом для веры чонвона, что он любит не зря, что любит единственно правильного для себя человека, нашептывающего ему в макушку признания в любви. —я счастлив, когда люблю тебя. чонвон больше не боится любить чонсона, зная, что джей никогда не исчезнет.