Недосказанность в улыбке

Дым сигарет вперемешку со столичным смогом медленно нависает над одной из высоток в центре Токио, обнажая лишь её части. Строгая красавица сегодня встречала гостей. В окнах, затемненных чёрными костюмами, что стоят неподвижно вдоль стен, едва ли можно было разглядеть происходящее, даже находясь на одном уровне с ними в самых наивных мечтах. В тех, чей свет никогда не загорался, можно разглядеть тёмную фигуру, выжидающую, как хищник в засаде, любого нарушителя тишины. Здесь, в сердце токийской красавицы, решалась судьба многих, над кем закон не властен. — Не слишком ли ты напряжен, Кокосик? — без всякой стыдливости на лице вполголоса произнёс Харучиё, поставив на массивный стол из тёмного дерева бокал воды и не без особого удовольствия наблюдая за тем, как чужая мочка, коронованная золотой серьгой, медленно краснеет. Собеседник не произнёс в ответ ни слова, более того, он показательно проигнорировал сказанное и попытался сделать речь чуть более громкой. "Ты отвлекаешь" — сказал бы Хаджиме, но сейчас он обсуждал дальнейшую стратегию, действительно важную, так как организация подобного собрания тоже стоит времени. А время для Коконоя — деньги. Даже свободное. Однако, после сказанного, он не мог сосредоточиться до конца. Что-то не нравилось в этой усмешке, которую можно было заметить краем глаза. Наглое обращение запросто мог услышать кто угодно, и если это так — риск для репутации обоих, но с чего бы ему делать это? Через пару часов, когда некоторые вопросы были разрешены, здание опустело на пару человек. Стало заметно легче дышать. Хаджиме ещё какое-то время оставался на месте, чтобы убедиться в том, что кроме охраны и персонала рядом никого не было. Можно было заняться подсчётом, смакуя числа и слова в голове, сортируя какие-то факты по специально отведённым для этого отделам памяти. Так называемая дифференцировка сильно помогала при анализе. Что-то выкинуть, что-то добавить к остальным, просто откинуть голову назад, выдыхая на мягкой красной спинке. Спокойствие не длилось вечно, стоило всплыть этой ухмылке там, где её быть не должно. Раздражение подкралось незаметно, и, чтобы усмирить его, Коконой машинально протянул ладонь к бокалу воды. Сделав пару глотков, он решил как можно скорее покинуть здание как и все остальные. Уже нажимая кнопку лифта с цифрой необходимого этажа, дождавшись, когда загорится буква, он достаточно лениво поднял взгляд в поисках того, к которому необходимо подойти. Вечерняя слабость давила на плечи, тянула назад в нирвану, на красное сидение, но ноги все же прошли дальше, к одной из четырёх зеркальных стенок лифта. Облокотившись, Коко не хотел открывать глаз, ощущая, как минуты тянутся часами, звоном пульсируя на висках. Чёртова мигрень. Хотя, нащупав в кармане пропуск и ключи автомобиля, Коконой почувствовал себя увереннее, предвкушая холод и глоток свежего воздуха, который должен был хотя бы немного привести его в чувства. Да и откуда взяться усталости? В иных случаях подобные собрания, напротив, являлись стимулом для дальнейших действий. Сейчас все иначе. Сонливость прервалась, когда лифт остановился, не доехав до первого этажа. Кто-то остановил его. — Ты выглядишь устало, Коко, — протянул сладкий голос в улыбке. — Мне подвезти тебя? — Сам справлюсь, без твоей помощи, Харучиё. — собственный голос уже не был уверен, что его обладатель сможет хотя бы дойти до машины, не то что управлять ей в дороге. Рука дрогнула к телефону, чтобы набрать номер. Всё же, идея сопровождения была хорошей, вот только не в компании подозрительных лиц. Когда лифт достиг первого этажа, глаза предательски слипались. Единственное, что они могли разглядеть в свете, это проклятую улыбку и закрывающиеся двери за ней. Руку с телефоном достаточно быстро перекрывают, заставляя отпустить устройство. — Санзу? Какого чёрта ты- Не прикасайся ко мне! Убери, убери свои руки, блять-— в кисть вцепились мёртвой хваткой, вытягивая вдоль предплечья. Когда тело грубо толкают к зеркальной поверхности, косточки лопаток ударяются со звонкой болью, пришлось непроизвольно выгнуться. В ответ Коко надменно пнул, в попытках отстранить от себя нарушителя личного пространства, потому что ненавидел подобные проявления тактильности. Только не здесь, не в этом здании, не в таком состоянии и тем более положении. — Что ты себе возомнил, ты- ! В этот момент грудную клетку сдавили, насильно забирая и присваивая себе остатки чужого воздуха сквозь губы. Поцелуй вышел отчасти болезненным, так как Хаджиме в порыве злости прикусил толкающий что-то язык. Заставили проглотить, но так и не дали шанса отстраниться. Железный привкус крови смешался с ухмылкой и шипением. Не сколько от слабости, сколько от унижения выступили слезы. Даже сейчас Коконой понимал, что в здании камеры, и не одна. Лифтом пользуется персонал и охрана. В какой-то момент они сами стали нарушителями тишины, и это было действительно постыдным унижением. Хаджиме с трудом позволил себе сдаться и, едва опустив гордость, ответил более ласково в попытке призвать к голосу разума — получив разрешение за вдох. — Не шуми, принцесса, мы здесь не одни. Они услышат, понимаешь? — Они уже видят. — И только это тебя смущает? Неужели я слышу нотки зависти. Может, ты тоже хочешь видеть? — Санзу грубо разворачивает Коконоя к зеркалу, заставив смотреть на довольно жалкое зрелище. Часть его быстро запотела от дыхания. — Х... Хару, давай мы обойдёмся без этого, черт... — сердце отбивало свой ритм в борьбе за то, чтобы остаться в сознании, а перед глазами уже плыло, ноги желали опуститься вниз, им просто не позволили сделать этого. Серёжку показательно зажимают между зубов, щекотливо оттягивая, зная, что за этим наблюдают все, включая Коко. Вот она, та самая недосказанность, что прятали два шрама. Молчаливое желание обладать. — Не смей!... Прошу- — пряжку расстегивают и холод отзывается вдоль бёдер. Очередная попытка вырваться ни к чему не приводит, сил банально стоять не хватает. Отравленный ядом в удушении послушно молит о тихом прощении. Вот только, именно его хотели слышать. Не стоило игнорировать чужую заботу, пока был шанс, теперь он упущен и берут своё. — Не здесь...— отзывается временная слабость, постыдная для одержимого статусом человека, когда ладонь коснулась бедра, — Отвези меня, хорошо, просто отвези, и клянусь, я не разъебу твой череп утром. Его прерывают небольшим толчком внутрь, провоцируя на рваный громкий вздох, застывший в ужасе от осознания. Его не стали жалеть. — Прошу...— Стенки внутри насильно раздвигали, крайне медленно, невыносимо. Санзу испытывал не столько дискомфорт от излишней узкости своего партнера, сколько удовольствие наблюдать за чужой дрожью. О, это сладкое опьяняющее чувство, и в тоже время болезненное. — Проси о милости тем, что раздвинешь, наконец, свои бёдра. — Только если ты задвинешь свой рот. Харучиё не на шутку разозлился, пользуясь чужой податливостью, благодаря обычному бокалу "воды" в сочетании с наркотиком. Видимо, язык развязало вместе с дерзостью. Он обхватил шею Коконоя, сжимая артерии тонкими пальцами, вынуждая их пульсировать, биться сильнее, как биться своего партнёра в агонии удушения. Рвано глотая, Хаджиме вцепился ему ладонь, но пространство между ним и зеркалом оказалось ничтожно малым для каких либо действий. Можно было видеть лишь страх. Собственный страх и дальнейшие неумелые попытки сделать так, как было сказано. Чем шире, тем постыднее, но легче, до отвратительного. — Вот так, молодец. Ты достаточно мил, когда не выебываешься. — Санзу толкнулся сильнее, в награду вырывая чужой хрип и скулеж. Останутся раны и кровь, но было плевать. Речь не об уважении к чужому организму, и Коконой чувствовал это. Шипением стали слова, когда в него вошли снова, затем вновь и вновь, но каждый раз растягивали так, что явно наслаждались долгим процессом пыток. Тело реагировало на давление, так что имитировать потерю сознания не представлялось возможным. Хаджиме, опустив взгляд в попытке спрятать стыд за локонами волос, поддался, понимая, что так он хотя бы сможет дышать. Тихо откашливаясь, он старался не пересекаться с отражением. Ни чужим, ни собственным. — ...Хару, прекрати... дразнить. Закончи это. — Если хочешь, чтобы я исполнил твоё желание, то наблюдай, — белые волосы одергивают, насильно откидывая голову назад, но позади ждала далеко не мягкая поверхность дивана, а чужое тяжёлое дыхание. Харучиё установил темп, свой темп, которого придерживались, сцепив зубы от боли. В отражении мелькал отблеск золотой серьги и едва заметное красное мигание камеры видеонаблюдения. Их тщетно пытались скрыть хотя бы отпечатками, чтобы позволить слабости взять верх и забыть этот кошмар сейчас. Звуки терялись в шёпоте меж губ и едва сдерживался крик, когда Санзу, по всей видимости, решил припомнить накопившееся. Взять свое сполна, зная, что сейчас Хаджиме едва ли что может сделать. Когда же пытка ощутимо закончилась, ноги подкосились окончательно, и хрупкое тело держалось только на чужом давлении и собственном отражении. Позднее сменят дежурного, что следил за камерами в этот вечер, его больше не найдут. — Сладких снов, Кокосик, — послышалось перед тем, как Хаджиме окончательно закрыл глаза.