Колокольный звон

Сережа

Сережа впиливается в Олегову спину, маячущую у плиты. Бережливость движений отмечает, как Олег больше не красуется для него с ножами, отмечает тоже. Сережа безмерно раскаивается, но лучше бы он выстрелил Олегу в голову. — Лук кладу? — подает голос тот, не оборачиваясь. Сережа вздрагивает и роняет короткое «не». Гуакамоле без лука — хуйня полная, но в студенчестве Сережа лук терпеть не мог. И Олег об этом отлично знает. Сережу-до-двадцати Олег знает наизусть. И если тот вдруг заподозрит в нем вещи, которых у прошлого Сережи не было, Сережа настоящий получит по лицу или в живот. Или по заднице. Или… Впрочем, Олег предоставляет отвратительно много вариантов. А может, вопрос про лук — всего лишь вопрос про лук? Проверять не хочется. *** Вообще ничего не хочется, кроме как выбраться из этого ада. Вот только у Сережи теперь нет представления о месте, где он хотел бы оказаться. Больше всего он хочет в прошлую жизнь, которую с таким удовольствием заруинил. Да хоть за обоссанные гаражи у школы, где они с Олегом целовались совсем робко, краснея и не понимая, куда девать руки. Оказавшись один на один с чудом выжившим Олегом, своей рухнувшей империей и с собой самим без Птицы, Сережа больше всего мечтает вернуться в самый ненавистный период своей жизни. Из которого рвался с упрямством загнанного животного. В котором был так счастлив. — Я тебя научу, — обещает Олег, и от тона, которым тот говорит, у Сережи мурашки по спине пробегают. *** Олег учит. Сережа с детства обладает фантастической обучаемостью. Выучить приходится много. Олег не любит: слишком яркие улыбки, размашистые жесты, дорогие шмотки, пьяные выебоны, трезвые выебоны, перехватывания инициативы, разнузданность, разнузданность в сексе, попытки серьезно поговорить и острые предметы в Сережиных руках. И список с каждым днем только полнится. Почти все, из чего теперь состоит Сережа, Олег не любит. Но Сережу любит страшно. Одержимо. Бесчеловечно. *** Олег груб как никогда. Груб в быту — это Сережа легко может пережить, и груб в постели — этого Сережа так легко пережить не может. Он сам разрешает себя связать. Старается не думать о том, может ли не разрешить. Старается вообще не думать, пока руки стягивают за спиной надежным узлом. Сережа хотел бы шибари красным льняным канатом. Россыпь крупных узлов на груди и вдоль позвоночника. Чтобы Олег, сплетая веревку, оглаживал бедра и живот. Расслабиться, рассыпаться под умелыми руками. Он мог бы попросить. В прошлой жизни Олег разбился бы в хлам, но научился. В этой — Олег разобьет Сереже лицо за излишнюю экстравагантность. Олег обходится двумя практичными узлами «Спасибо-что-не-стяжками». У того все просто и эффективно: запястья и щиколотки зафиксированы, Сережа уткнут носом в подушку. Больно Олег делать явно не хочет — не из тех парней. Подготавливает так же, как и связывал — быстро, холодно, практично. Сзади толкается, по-джентельменски придерживая Сережу за бедра, чтоб не елозил лицом по матрасу. В один момент даже опускается, прижимаясь грудью к стянутым рукам. Сережа спиной чувствует пару шрамов, оставленных пулями, и напоминает себе, что он этой капли нежности не заслужил. Олег должен был пристегнуть к батарее и бросить подыхать от голода. Вместо этого — дарит монотонное, дурацкое, нежеланное удовольствие. Сценарий повторяется раз за разом: два узла, лицо в подушку. У Сережи от предвкушения вот этого уже сводит лопатки и лицо скашивает кислой миной. На предложение что-то изменить Олег обхватывает его затылок и несильно прикладывает лбом о дверцу кухонного шкафчика. Почти нежно. Сережа злится. Снова оказавшись вжатым в постель, выворачивает шею и шипит Олегу оскорбления. Бессвязные обвинения во всем на свете. Тот лишь вдавливает его ртом в подушку. Так же происходит еще несколько раз: когда Сережа начинает картинно стонать, выразительно смотреть или обиженно сопеть. Надо отдать Олегу должное — бить Сережу в постели тот не смеет. По крайней мере, пока. *** Оказывается, Олегу можно отказать. Тогда тот просто мирно не трогает его. Вообще никак. Это — настоящая пытка. Но Олега можно еще и попросить. И тогда Сережа окажется вновь связан в неизменном положении. И это после черт-знает-какого-раза — пытка не меньшая. Ситуация разрешается сама собой в день, когда Сережа уже больше не может. Олег в который раз укладывает его головой в подушку. Он теперь ненавидит-ненавидит-ненавидит такой секс, но, на самом-то деле, не имеет на это никаких моральных прав. Если Олегу так нравится, так — спокойнее, то что ж. Лучше так, чем никак. Или лучше никак? Сережа не может решить. Из глаз катятся слезы, перед глазами пляшут цветные разводы. Он шмыгает носом тихо, чтобы Олег не заметил. Олег замечает. Реагирует мгновенно. Веревки исчезают быстро, будто испаряются. Сережу переворачивают, притягивают, прижимают. Олег вытирает ему лицо сухими шершавыми пальцами, сцеловывает слезы, заглядывает в глаза. И извиняется-извиняется-извиняется. Любит. Сережа ненадолго попадает в персональный рай. С этого дня бывает по-другому. Бывает хорошо. *** — Молчи, — предупреждает Олег и, притянув в объятия, оглаживает поясницу. Сережа позволяет себе тихий стон — будто их могут услышать. Будто кому-то есть до них дело. Будто их разлучат, если спалят за чем-то подобным. — Тише, — снова напоминает Олег. Руки на Сережиной заднице и у Сережи в штанах. Нежные и теплые — стискивают, гладят. Олег опускается на диван и усаживает Сережу на себя. Раздевает медленно, осторожно растягивает. Позволяет двигаться самому, лишь слегка придерживая за бедра. Сережа вне себя от счастья, разрывающего грудную клетку. У них получается. Получается. По-лу-ча-ет-ся. — Хорошо? — мокро мурлычет Олег куда-то в грудь. Забывшись в блаженстве, Сережа хищно, громко улыбается. — Ты же хотел, чтобы я замол… — Олег отвешивает тяжелую пощечину. — Да, Олеж. Конечно, хорошо. *** Олег ненавидит боится нового Сережу, и никак уже не объяснить, что этот Сережа — тоже он. Что люди не стоят на месте. Люди взрослеют, наглеют и раздаются в плечах. Иногда люди стреляют. Иногда — промахиваются. Олег хочет свою детско-подростковую любовь обратно и готов за нее драться. С самим Сережей драться. Дело ограничивается малой кровью, если Сережа слушается. Подзатыльник, пощечина — кому вообще есть дело до таких вещей. Если спорит — градус жести возрастает. Олег может сделать больно десятками разных способов. Если Сережа начинает бороться — жестокость достигает пика. Чаще всего он оказывается сжавшимся на полу — обессиленный и изрядно побитый. Олег никогда не продолжает драться, если он сдается. Бывает хуже. В один день Олег ломает ему ребро. Обезумев от боли, Сережа хватается за нож, скалится. Олег как-то разом теряет весь пыл, сникает. Подходит без промедлений. Вжимается в лезвие, руки за спину складывает. Капля крови срывается с ключицы. — Давай, Серый. Ну. Сережа бросает нож. Тот одиноким звоном встречает землю. Сережа бросает, потому что, глядя Олегу в глаза, готов был всадить нож в себя. *** — Мой милый, — шепчет Олег, — мой хороший, такой красивый. Сережа млеет. Пальцы Олега в его волосах — расчесывают бережно, массируют кожу головы. Дыхание согревает макушку. Они устроились на диване. Сережа, полулежа на Олеге, лениво кодит на экране планшета. Грудная клетка перетянута бинтами и уже почти не болит. Олег так нежен в последнее время. Осторожно прикасается, подарил шелковый халат, отсасывает ему по вечерам и позволяет листать новости. Ради того чтобы растянуть это на подольше, Сережа готов переломать себе все ребра по очереди. *** С полным выздоровлением сказка заканчивается. Одним утром Олег долго разглядывает Сережу, разметавшегося по кровати. Обожания во взгляде больше не наблюдается. — Тебе нужно покраситься, — говорит тот вместо «Доброе утро». Сережа обалдевше хлопает глазами в ответ на это заявление. — Раньше были ярче. — Олег наматывает на палец рыжую прядку. — Я подберу цвет. Сережа злится. Открывает рот. Морщится и закрывает. Нет, не с того он хочет начать день. «Волосы тускнеют, если сидеть в четырех стенах и постоянно бояться, что тебя отпиздят, Олег». Что дальше? Олег вспомнит, что раньше у него руки были меньше, и обрубит пальцы по вторую фалангу? В ванной Сережа остервенело обкрамсывает волосы. Плитка устлана рыжиной. Волосы жаль. Он смотрит на себя в зекрало, с долей злорадства думает: «Ужасно». Укороченные до ушей пряди торчат в разные стороны. Сережа хочет выкрасить их зеленкой, но не решается на такое по отношению к себе кощунство. Олег в ярости. Таскает Сережу за волосы, собирая все углы. Называет сукой. Обвиняет в том, что «Испортил волосы Серого» и «Знаешь, как он расстроится?». Пару раз бьет лицом о стену, после чего наступает темнота. Сережа падает в нее с радостью. *** Пробуждение странное. Картинка расплывается перед глазами, постепенно приобретая резкость, и становится Олегом, нависшим над ним в их постели. — Ты такой красивый, все равно такой красивый, Серый, — заверяет тот навсегда охрипшим голосом. Говорит: — Так люблю тебя. Реакция на Олегово «Люблю» всегда одна и та же — сколько бы лет ни прошло, — в животе бабочки, а ноги разъезжаются сами собой. Олег улыбается и подминает его под себя. — Серый, ты чего, — заговорщически шепчет тот, и Сережу тут же откидывает лет на десять назад, в состояние абсолютного счаст… — Мы же только что. Занавес. Теперь Сережа чувствует, что они действительно только что и не один раз. Под пижамными штанами жарко и мокро, из него вытекает… Боже, не мог же Олег… Он хочет предъявить, что Олег воспользовался его отключкой, и «Знаешь, кто вообще так делает, Олег?», но вовремя прикусывает язык. Нет, тут что-то другое. Сережа складывает два и два. Ситуация знакома до боли. Только он избавился от Птицы, появился кто-то — что-то — еще. Сережа снова бесповоротно болен. «И ладно». Он растягивает губы в улыбке, глубоко вздыхает, закрывает глаза и уходит в темноту. С улицы доносится колокольный звон.

Олег

Второй Серый, который нереальнаясука, про которого докторишка начал лепетать, когда пальцев поубавилось на два, и который чуть Олега не прибил — обосновался конкретно. Олег в психотерапии — отрицательное число, зато в отваживании незваных гостей — первый парень на деревне. Суку он изгоняет из Серого как умеет. Начинает с малого. Как только вылезает — осадить. Не калечить. Не бояться. С «не калечить» сначала выходит получше. *** Серый хочет трахаться. Олег видит — хочет. Дотрагивается, будто невзначай, ластится. Это его Серый. Этот — точно его. Как он может отказать? Но едва ли ему нравится перспектива оказаться в постели с тварью, чуть его не прикончившей. Решение приходит само собой. *** Олег смотрит на дело рук своих. Олега раскатывает в ноль. Связанный Серый — абсолютная красота. Такой же, как на узкой общажной койке, боже, точно такой же. Зажатые плечи, изгиб поясницы, лопатки в веснушках и маленькая родинка на шее. Волосы, разметавшиеся пламенным ореолом. Олег с ума сходит, уговаривая себя не забываться. Хочется развязать Серому руки, чтоб поставил ладони под плечи и комкал простыню нервными пальцами. Конечно, Олег этого не делает. Слишком много моментов уязвимости во время секса. Сука в Сером изводится, но ложится под Олега исправно. Периодически пытается вывести. Олег себя держит в железных тисках. Порой хочется позволить больше. Вылизать Серого везде, подразнить. Уткнуться лбом в вывернутые ладони. Пока тот связан — не опасно. Не опасно, но почти измена. Олег не станет изощряться со вторым. *** Раз за разом сосредотачиваясь на самообладании, Олег чуть не проебывает вспышку. Внезапно под ним — его Серый. Лежит и ревет. Не человек, стрелявший в Олега. Серый. Связанный им. Несчастный. Плачет. Олег не знает, какой там порядок у Серого в голове. Может, тот только очнулся — вынырнул из небытия здесь, под Олегом, обездвиженный и испуганный. Серый дышит ему в шею, обнимает дрожащими руками. Глаза начинает щипать. *** Он учится постепенно вытягивать из суки своего Серого. Подзатыльниками, пощечинами. Силой. Страхом. Как умеет. Серый его за это простит. *** Серый его никогда не простит. Он сломал тому ребро, господи-боже, он не хотел так, не хотел. *** Ослабевший второй почти как Серый. Олег меняет тому бинты, и тот благодарен. Они находят общий язык. Комплектом убийственной грации — взамен родной неловкости — и внешности Серого второй кружит Олегу голову. Воплощение первородного греха. Отказаться невозможно. Олег ведется. Олегу хочется носить того на руках и спать в ногах. Наглеет второй моментально. Олег обещает себе, что это только пока тот не поправится. *** Олег в ярости. Сука портит Серого самым жестоким образом. Серый с детства не позволял прикасаться к волосам. Сколько раз бритый налысо Олег выводил вшей из струящейся рыжины, лишь бы только сохранить. Сколько кос заплетал, сколько резиночек-заколочек стащил с прилавков. Лишь бы Серый бросал довольные взгляды в отражения. Лишь бы тому нравилось. Серый будет раздавлен, когда увидит. Олег хватает суку за обкромсанные патлы, подавляет сопротивление и возит мордой по всем поверхностям, до которых может дотянуться. Бьет пару раз о стену. На обоях остается кровавый след. — Пожалуйста! — Олег тут же замирает, но волосы не отпускает. — Пожалуйста, Олеж. Хватит. Олег разжимает хватку, и тот падает на пол. На колени, со всего размаху. Звук неприятный. На Олега поднимает глаза его Серый. Зареванный, весь в крови. «Ничего серьезного», — подмечает Олег. Всего-то рассечена бровь и кровь носом хлещет. Обычное дело. Олегу хочется отрубить себе руки. Серый подползает к нему, обнимает колени. — Не нужно больше, — просит тот. — Что ты хочешь? Я сделаю, — говорит. И трется щекой о пах. Олега прошибает ужасом. Серый предлагает отсосать, лишь бы Олег не бил. Серый подумал что. Нет. Нет-нет-нет. Олег подхватывает того на руки и несется в ванну. Усаживает на бортик, обрабатывает все ранки. Серый молчит. Успокоился — уже хорошо. — Серый, я не, — выразительно говорит Олег. На большее сейчас не способен. Он надеется, тот поймет. Серый его не слушает, смотрит на свое отражение. Олег хочет разбить зеркало ко всем чертям. Только поздно. Серый трогает укоротившиеся волосы дрожащими пальцами, пробует пригладить. — Сереж, только не расстраивайся, отрастут, — говорит Олег первое, что пришло в голову. Серый опускает ладонь ему на плечо. — Я тебе не понравлюсь, — шепчет тот едва различимо. — Таким не понравлюсь. *** Серый остается в себе. Ранки затягиваются. Олег счастлив, как десять лет назад. У его Серого неловкость вшита в подкорку. Он дергается, постоянно что-то роняет, разбивает. От Олега тоже дергается — вот это необходимо исправить. Лаской, только лаской. *** Олег очень старается. Гладит по голове. Обрабатывает раны. Готовит яичницу в виде животных. Постоянно говорит, какой Серый красивый. Делает массаж, не распуская руки. Серый не отказывается засыпать у него на плече. *** Через неделю после инцидента Серый смелеет, прижимается вплотную. Олег гладит того по лицу, плечам, спускается ниже, готовый в любой момент прекратить. Серый смотрит на него в темноте и ложится на живот, прогибаясь в пояснице. Ладони кладет под плечи, комкая простыню нервными пальцами. У Олега дыхание спирает. Серый. Когда Олег берет того за бедра, собственные пальцы на фоне бледной кожи кажутся недостойными нахождения там. Олег — эталон нежности в эту ночь. Серый тихонько подмахивает, поскуливая в подушку. Поворачивает голову, скашивает глаза на Олега и тут же отворачивается, смутившись. Всегда так. Стесняется просить. Его Серый. Он выходит, переворачивая того на спину. Серый улыбается, прикрывая глаза ладонью. — Как ты хочешь? — спрашивает Олег. — Скажи мне, я все сделаю. У Серого желаний масса, и о каждом нужно догадаться самостоятельно. Олег только за. Ночь выходит долгой. *** Олег лежит на Сером, стараясь не придавливать того к кровати полным весом. Они оба абсолютно-фантастически-выжаты. Олег безостановочно мелет какую-то романтическую, самую-важную-на-свете чушь. Серый разводит колени. Олег улыбается и подминает того под себя. Кто-то скоро не сможет сидеть, если они продолжат в том же духе. — Серый, ты чего, мы же только что, — шепчет он, улыбаясь. Наконец-то Серый здоров. Тот глубоко вздыхает, прикрывает глаза. Открывает их. Улыбается Олегу светло и чисто. С улицы доносится колокольный звон.