a question of preferences

Чонсон бьёт кулаком в стену несколько раз. Не то чтобы ему потом за это скажут спасибо соседи, но ведь злость выместить куда-то надо, да и стёсанная кожа на костяшках всё равно не будет долго беспокоить. Временами заглядывающий к Чонсону Сону говорит, что неплохо бы было прикупить боксёрскую грушу для снятия стресса, но Чонсон всегда отмахивается, кидая подушку с дивана ему вслед. Сону, конечно, убегает, но только на кухню, чтобы поглядеть, что нового появилось у его друга в холодильнике. Сам же Чонсон прикладывается лбом к месту удара на крепко стоящей стене и тяжело выдыхает. В голове перебирает несколько сценариев развития событий, как он обычно это делает, прежде чем совершить какое-то действие, а потом приходит к грустно-раздражающему факту. Ли Хисын — совершенно ему не понятен по природе своей. Чонсону бы стало проще, получи он какой-нибудь список, как с этим самым Ли Хисыном обращаться — что говорить, что не; что делать, что делать усерднее и лучше. На деле имеется только внешний раздражитель номер один — это Сону, который вечно подстёбывает за непонимание, хотя сам раз за разом проёбывается перед Рики, покупая билеты в кино на романтическую комедию, в то время как сам Рики вообще кинотеатры не особо любит. Внешний раздражитель номер два действует на нервы Чонсона намного сильнее, чем хотелось бы, и полностью вгоняет в ступор. И никаких тебе полезных списков или объяснений, что нужно делать. Чонсон вымученно стонет. Правда не тогда, когда Хисын его нагло зажимает в офисном туалете где-то за двадцать минут до обеда. Тогда стон звучит не совсем страдальчески, а скорее устало и полувозбуждённо. Хисын ухмыляется, но не долго — потому что ответно ему прилетает колено аккурат между ног, и совершенно не быстро и болезненно, как думалось и по инерции ожидалось, а очень медленно и даже приятно. Потому что Чонсон бессовестно давит на чужой пах, прижимаясь спиной к стене приоткрытой кабинки, и совершенно ничего не боится. Только говорить что не знает, а всё остальное происходит почти инстинктивно. Хисын упирается рукой в хлипкую стенку рядом с чонсоновской головой и давит в себе стон, облизывая губы. Ох уж этот открытый флирт. — Сегодня обед слишком короткий, чтобы что-то делать, — Чонсон улыбается; хватает Хисына за галстук, выправляя его из-под пиджака и тянет на себя; ближе. — Когда тебе это мешало? — Хисын почти дышит в чужие губы, но всё же старается сохранять дистанцию. — В прошлую пятницу, когда сократили рабочие часы, ты не отказался от минета перед тем, как поехать домой. — То была прошлая пятница, — Чонсон многозначительно фыркает и рукой с галстука скользит ниже. — Сегодня среда. — Так значит, в клуб не идём? — Только если Сону с Рики пойдут для подстраховки. — Херня вопрос, я возьму с собой Джэюна. Чонсон отталкивает Хисына от себя только для того, чтобы в следующее мгновение зажать у соседней стенки кабинки. Хисын едва не спотыкается об унитаз и крайне не грациозно впечатывается затылком в фанерное перекрытие ровно в тот момент, когда чонсоновская рука проходится где-то рядом с ширинкой брюк. И хочется сделать что-то ещё, и колется. — Только через мой труп. Не то чтобы Чонсон умел рычать как цепная псина, но будь его воля, прямо сейчас он бы это сделал. Хисын в ответ скалится и, кажется, совсем Чонсона не боится. — О, так мы ревнуем? Чонсон медлит пару мгновений, прежде чем взять Хисына двумя пальцами за подбородок и большим пальцем пройтись по нижней губе. Вот вроде бы полчаса назад он мечтал свалить домой пораньше и не попадаться на глаза Хисыну вместе с начальством, а сейчас он уже хочет не то Хисына трахнуть, не то нахуй послать со всеми этими его игрищами, что, в общем и целом, примерно одно и то же. Склоняется больше к первому, конечно, но крайне неудобная обстановка очень удачно ограничивает. Чонсону не пристало ебаться без подготовки и определённой атмосферы. По крайней мере, пока в его крови ни грамма алкоголя. — Я не люблю, когда влезают третьим колесом, — Чонсон отстраняется на расстояние одного шага между и одёргивает собственный пиджак. — Джэюн только это и делает. — Ревнуешь, я же говорю. Хисын улыбается так мило, что уже и бить его вроде не хочется, но Чонсон сосредотачивает всё внимание на наглой руке, которая теперь ползёт к его паху, и на пальцах, сжимающих всё самое ценное, хоть и приятно. Чонсон совсем не ревнует, что за бред сивой кобылы? Не хватало ему ещё и на это свои нервы тратить. Хисын наклоняется к чужому уху. — Хорошо, я сделаю так, чтобы он не помешал мне выебать тебя сегодня. Чонсон вроде и тает на секундочку от приятного шёпота, но въебать всё равно старшему хочет. Или выебать. Или как-то по очереди это всё устроить. Хисын прекрасно видит замешательство на чужом лице и победно щёлкает пальцами, отстраняясь и вытекая из чонсоновского захвата. Змеища, да и только. — Встретимся в семь? — Хисын толкает скрипучую дверцу кабинки и первым выходит, делая несколько шагов в сторону двери. — Договорились. — Рабочий день до шести, придурок. — Ой, как будто меня ебёт. И выходит гордой походкой, оставляя после себя тонкий шлейф душного одеколона и яркой неудовлетворённости, которую трудно перекрыть своей альфачностью. Чонсон, правда, поспорил бы насчёт гордости, ведь её явно ущемили несколько минут назад, но, в целом, Хисын очень даже неплохо держался. И как всегда оставил после себя больше вопросов, чем ответов. Например, почему Ли Хисын такой сложный, и плюс ко всему ещё и придурок озабоченный, Чонсону, наверное, никогда не будет дано понять. А ещё вопрос, который всплывает в чонсоновской голове периодически — какого хрена он сам так меняется в собственном поведении, когда Хисын рядом? Чонсон не находит никаких объяснений ни у себя на полочках понимания в голове, ни в болтливости Сону, ни в бездумно брошенных словах самого Хисына. Чонсон думает, стоит ли рассказать ситуацию Рики для получения совета, но решает, что это будет настолько же бестолково, как и совет от Сону — Нишимура молчаливый и часто в себе, ему совершенно не до чужих разборок, а от болтовни Сону только голова разболится. Чонсон уходит с работы раньше на пятнадцать минут и демонстративно игнорирует тот факт, что с Хисыном они едут в одном лифте до самого цокольного этажа. Повыёбываться решил, понимаю, — проносится в голове у Чонсона, когда он всеми силами пытается не смотреть в чужую спину чуть поодаль от себя, а потом ловит себя на мысли, что представляет, как царапает эту самую спину немного отросшими ногтями, что ещё не успел состричь. Хисын чуть поворачивает голову, потому что чувствует на себе чужой взгляд, и ухмыляется уголком губ аккурат перед тем, как двери лифта бесшумно открываются, пропуская в людный большой холл. Хуёво, очень хуёво. Чонсон несильно бьёт себя по щекам и выходит следом, очень удачно сворачивая за колонну у самого выхода, чтобы не врезаться в своего начальника. Тот проходит мимо, на чонсоновское счастье, зато когда Чонсон выруливает на финишную прямую к пропускному пункту, Хисын, стоящий уже за стеклянными дверьми, многозначительно стучит пальцем по циферблату своих дорогих наручных часов. Дважды очень хуёво. Чонсон, проходя через турникеты, удостоверивается, что поблизости из начальства никого, и смело показывает Хисыну средний палец, пока идёт через вертушку дверей. Ли в ответ на это демонстративно толкает щёку изнутри языком и неторопливо шагает вдоль бордюра, вытягивая руку, чтобы поймать такси. Чонсон совсем не понимает, каким чертовским образом за Хисыном постоянно остаётся последнее слово, но всё равно упрямо сворачивает к подземной парковке, где стоит его роскошный, купленный на кровью и потом заработанные деньги, автомобиль. Думать о чужом превосходстве почти не хочется — разве что, только о расцарапанной спине, но чьей именно, Пак уже не знает. Из важных дел остаётся только предупредить Сону и Рики о том, что все их планы на вечер отменяются и они идут с Паком в качестве команды поддержки в клуб — Сону вряд ли будет против, а Рики, возможно, побурчит, но под мягкими касаниями ладоней Сону быстро сдастся. Чонсон не понаслышке знает об этом ритуале — самому доводилось видеть несколько раз и это даже в какой-то степени мило. Он набирает номер Кима и, зажимая телефон между ухом и плечом, садится на водительское. — Через час на нашем месте, Сону-я. Только не опаздывайте. Этих слов хватает, чтобы Сону на другом конце провода довольно взвизгнул и побежал собираться, заранее готовый ко всем трудностям, которые может преподнести вечер. Дома Чонсон максимально быстро приводит себя в порядок — одежду покруче и чтобы никаких ярко выраженных гейских вайбов; на лицо маску самоуверенности, хотя и знать не знает, чего ожидать от сегодняшнего вечера; в ванной — на всякий случай растянуть себя и перед выходом нарочно забыть что-нибудь поесть, а по карманам джинсов и куртки распихать презервативы. Чонсон знает наверняка, что Хисын собирается по такому же принципу, и именно поэтому они оба будут сегодня в хламину — пить алкоголь на голодный желудок стало самой отвратительной и деструктивной привычкой с тех самых пор, как начался весь этот служебный недо_роман. Чонсон и сейчас клянётся, что не знает, какие между ними отношения и как их охарактеризовать, а когда думает об этом снова за десять минут до семи вечера, то чудом успевает спастись от столкновения собственной головы с крышей такси, из которого выходит у дверей клуба. — Да трахаетесь вы на всех поверхностях, но всего лишь коллеги, вот и всё, — легко выдаёт как-то раз Сону, закинув ноги на чонсоновские бёдра под тяжёлый пристальный взгляд рядом сидящего Рики, — ужас, мы бы так не смогли, да, Рики-я? — Да уж, — хмуро отзывается Нишимура и нагло стягивает ноги Сону с чужих бёдер, укладывая их на свои. — Хён, ты извини, конечно, но- — Я всё понимаю, расслабься, — Чонсон поднимает руки в сдающемся жесте и Рики ему совсем-совсем незаметно улыбается. Сону складывает руки на груди, но продолжать спорить отказывается. В текущий момент времени, Сону только виснет на успевшем заранее устать от сегодняшнего вечера Чонсоне, при этом одной рукой обнимая его за шею, а другой крепко держа Рики. Без конца мигающая светомузыка вокруг режет глаза, заставляя хмуриться, а тяжесть чужого тела отзывается раздражением на подкорке мозга. Чонсон безумно любит своего друга, но его привычки напрягают ещё не окрепшее гомосексуальное я, которое Чонсон только принял со скрипом несколько лет назад. Как раз в тот момент, когда, кажется, Хисын первый раз зажал его в мужском туалете, но то было совсем случайно. И с тех самых пор Чонсон вроде в поиске себя, но вроде бы уже и нашёл, в то время как Сону нашёл себя сразу же, как только научился правильно оценивать окружающую обстановку. Сону с Рики были у Чонсона всегда, и это, пожалуй, то, чем Пак особенно гордится в своей жизни. — Чонсон-а, ты сегодня так классно выглядишь, даже странно, — Сону перекрикивает долбящую по ушам музыку и обхватывает чужое лицо обеими руками, рассматривая в полумраке помещения. — Но опять без макияжа? Тебя сколько учить надо, как правильно собираться в такие места? — Сону-я, — Чонсон улыбается искренне, хоть и устало, выбираясь из чужой хватки, — сегодня меня не нужно пасти, как овечку на лугу, вы с Рики можете отдохнуть и без меня. Но будьте поблизости, как и обычно. — Нажрёшься, как и обычно — на себе не потащу, — строго говорит Сону и, не дожидаясь ответа, упархивает в толпу танцующих людей, утягивая и Рики за собой. Нишимура, к слову, очень преображается, стоит ему оказаться на танцполе — если первые несколько треков он всем телом липнет к Сону и следит, чтобы Кима не коснулись чужие загребущие руки, то сейчас он полностью отдаётся танцу, собирая вокруг себя восхищённую толпу парней. Сону восторженно кричит это мой парень — смотреть, но не трогать, и хлопает ему в поддержку громче всех; в таких местах Сону чувствует себя как рыба в воде, и ему только спокойнее, что Рики с ним рядом. А вот когда Чонсон усаживается за барную стойку и просит у бармена пина коладу, на его плечо ложится знакомая рука. Пак смотрит на наручные часы, прежде чем развернуться — ни минутой позже, насколько правильно Чонсону удалось рассчитать время. Рядом на свободное место присаживается довольный Джэюн, а Хисын, опуская уже обе руки на чонсоновские плечи, тянет к себе, заставляя опереться спиной и прижаться, не разворачиваясь. — Джейки бой, — улыбается уголком губ Чонсон — Хисын, скотина такая, ни на грамм не сблефовал, когда сказал, что возьмёт Джэюна сегодня с собой — и тянет Шиму руку, чтобы поздороваться своим фирменным приветствием. — Чё-почём, как жизнь твоя австралийская? — Джей-я, — в ответ с улыбкой тянет Джэюн, отбивая по чужим пальцам определённые действия, — тебе пора перестать нервничать, что я уведу у тебя Хисын-хёна. Мы с ним просто друзья, так что сделай лицо попроще. Вот так сразу в лоб и честно, пока Хисын скользит своими пальцами уже по чонсоновской шее и поглаживает кадык. Чонсону бы и расплавиться на месте от таких действий нужно, но он только заливается краской от стыда — если уж даже Джэюн сразу вместо положенного обмена приветственными любезностями искренне оправдался, то у Чонсона и правда должно быть всё на лбу написано. Особенно после чужих обескураживающих прикосновений. — И мы с ним просто друзья, — Чонсон подаётся вперёд, вырываясь из цепких объятий, и нервно хватает поставленный перед носом коктейль. — С чего ты взял, что мы вместе? Мы просто ходим раз в неделю в клуб тусить вместе, сам же знаешь. — Кому ты пиздишь, — со смешком отвечает Джэюн и несильно хлопает ладонью по чонсоновскому бедру. — Так или иначе, я тоже тут за компанию, расслабься. Я давно по гей-клубам не ходил, это лишний повод подцепить себе кого-нибудь. — Главное, чтобы не болезни, — с усмешкой отмечает Хисын, возвращая руки на чонсоновские плечи, предпочитая оставаться у него за спиной, чем садиться рядом. — Джэюн-а, спасибо, что согласился потусить вместе. — Я и сам давно хотел предложить, — улыбается Джэюн. Чонсон пропускает момент, когда Шим заказывает себе чего-то выпить, и как только бармен подталкивает к нему стакан, Джэюн тут же исчезает в толпе, как и Сону с Рики, оставляя Пака наедине со своим личным демоном. Хисын перебирает пальцами ещё какое-то время по скрипящей поверхности чонсоновской дорогой кожанки, а затем тянет Чонсона к себе, чуть наклоняясь и первым целуя. У Чонсона губы сладкие от коктейля и подрагивают от растерянности, но он быстро берёт себя в руки, перехватывая инициативу. Хисын улыбается в поцелуй, не позволяя чужому языку протолкнуться глубоко в рот, и, облизнувшись, отстраняется. — Один-один? — он продолжает говорить громко, чтобы перекричать музыку, но Чонсон и без этого его хорошо слышит. От чужого поведения снова наплыв знаков вопроса возникает в голове, и многострадальным лбом хочется приложиться уже не к стене собственной квартиры, а к стене клубного помещения, ещё и желательно со всей силы, хотя Чонсон уверен, что Хисын и тут что-то необычное выкинет. Вместо того, чтобы оттянуть от стены, подставит ладонь, например. — Ты считаешь, у нас ничья? Ты притащил Джэюна, — Чонсон держит лицо всеми силами, стараясь не выдавать возмущения, и у него даже почти получается. — Мы так и договаривались. — Я думал, ты блефуешь. — А что ещё ты думал? — Как я зажимаю тебя у стены туалета. Хисын мягко хмыкает и наконец обходит Чонсона, усаживаясь на освободившееся джэюновское место — тот, кажется, довольно быстро нашёл себе пассию, если не сразу обеих, что танцуют вокруг него прямо сейчас. Чонсон опирается локтем о стойку, едва ли не задевая стоящий бокал, и подпирает собственную голову рукой. Он пытается мысленно примерно прикинуть, что может ответить ему Ли, но ни один из вариантов не кажется ему правильным. Правильным вариантом для Чонсона является тот, в котором он наконец перестаёт пытаться понять поведение Хисына и позволяет ему царапать свою спину без штатного расписания с местоположением в офисном туалете. Ну, или самому царапать его спину, Чонсона устраивает и то, и другое. — Ты не умеешь врать, — Хисын зеркалит чужие действия, подпирая голову рукой, но ненадолго — потом рука нагло протягивается к чонсоновскому бокалу и Хисын делает бессовестный глоток. — Нажрёмся и потрахаемся, наконец? — С радостью, — выдыхает Чонсон быстрее, чем мог сам сообразить, а Хисын, с довольной улыбкой, уже подзывает бармена, чтобы заказать себе алкоголя. Они напиваются достаточно быстро, играя в бесполезную правду за правду, и периодически лениво целуясь. В такой игре невозможно проиграть, зато можно хорошо напиться и Пак думает, что такое можно проворачивать чаще. Только он совсем без понятия, почему к Хисыну так сильно тянет и как, в конце-то концов, возможно просчитать его действия или мотивы, но эти мысли сразу улетучиваются, когда хисыновская рука ложится на бедро. Чонсон, решая отомстить, касается пальцами чужого подбородка. — Почему мы вечно трахаемся по туалетам? — честно спрашивает он, глядя в чужие глаза; у Хисына на радужке лишь отблеск яркой светомузыки и дурацкая привычная усмешка на губах. — Потому что ты никогда не зовёшь меня к себе. — Потому что мы не встречаемся. — А ты хочешь? У Хисына в голосе неприкрыто сквозит игривость и Чонсон клянётся, что если Ли сейчас струсит и сведёт всё в шутку, то он треснет ему по морде и больше никогда не будет приходить в этот чёртов туалет в своё свободное время на работе, и уж тем более не будет ходить с ним в клуб раз в неделю. Но Хисын не трусит, первым задавая этот вопрос, чем и застаёт Чонсона врасплох. Только отношений с этим ходячим списком бесконечных поведенческих вопросов ему и не хватало. Прав был Сону — они коллеги, которые периодически спят вместе, ну и что в этом такого? Однако вслух звучат совсем другие слова. — Игра уже закончилась. — Нет, мы всё ещё играем, — Хисын настаивает на своём, постукивая пальцами по своему бокалу с коктейлем. — Что, если да? Хисын медлит с ответом, но выражение его лица ни чуть не меняется — он подаётся к Чонсону ближе, наклоняясь к уху и выдыхает тепло-тепло, посылая мурашки по чонсоновскому телу. — Что, если я сейчас пиздец как хочу тебя? Чонсоновские пальцы сжимаются в кулак. Нечестно. — Или ты говоришь мне, что тоже согласен, или, — Пак поднимает кулак на уровень чужого лица, не совсем рассматривая, куда целится, но получается, что прижимает костяшки к щеке, — я пизжу тебя этим кулаком и увольняюсь завтра же. — Отчаянный, — Хисын смеётся, убирая чужую руку от своего лица и тянется к губам. — Мне нравится. — Ты- Хисын снова целует, а Чонсон, почему-то, совсем не сопротивляется — кулак опускается ниже и пальцы теперь сжимаются на хисыновском бедре, скользя чуть вверх, к паху. Чонсон подушечками ощущает грубую ткань джинсов и уже представляет ощущения, как она будет впиваться и царапать нежную кожу, потому что доехать до чьей-то квартиры в таком состоянии будет трудновато. Сначала, по своей личной традиции, Хисын трахнет его в туалете этого клуба, а потом Чонсон трахнет Хисына, но в этот раз уже, кажется, в своей квартире. Чонсон хватает Хисына за шею свободной рукой, не позволяя отстраниться раньше положенного — он ещё не до конца продумал свою гневную тираду, которую не выскажет, поэтому лучше продолжать скользить по чужому языку своим и чувствовать лёгкую дрожь под пальцами. Чонсон готов признаться честно — от собственных мыслей в голове его тоже потряхивает, как и от прямолинейности, которая сейчас играет только на руку. Но Хисын всё так же ловко выскальзывает из чужого захвата и тормозит руку у паха, накрывая своей. Губы красиво поблёскивают от слюны в ярких вспышках цветного света и Ли проходится по ним ещё раз языком, поймав чужой тёмный взгляд. Чонсон красивый, когда злится и даже когда недоумевает, и Хисыну это так сильно нравится. Хочется подразнить ещё, чтобы Чонсон показал себя во всей красе. — Что ты там хотел сказать? Улыбка трогает желанные губы и Чонсона это будто отрезвляет. Он смотрит несколько секунд почти не моргая, а потом переводит взгляд на танцующую толпу — две знакомые светлые макушки получается разглядеть среди пёстроты, и Пак невольно громко выдыхает. Сам же сказал им отдыхать без него, вот они и отдыхают, танцуя в обнимку у всех на виду и наслаждаются вечером, но Чонсон действительно считает Сону с Рики своей командой поддержки, которая в данную минуту ему очень необходима. Он бы окликнул их и пожаловался в своей привычной манере, какой Ли Хисын невыносимый, но молчание между затягивается, а Хисын всё ещё ждёт ответа. Чонсон решает разобраться со всем сам. — Говорил, что ты наверняка растягивал себя сегодня, — Чонсон убирает руки от Хисына и выпрямляется; ухмыляется, потому что тоже знает себе цену. — Хотелось бы это проверить. — О, ну мы же договаривались, что Джэюн не помешает мне сегодня выебать тебя, — Хисын чуть склоняет голову, улыбаясь, и усаживается на своём месте удобнее. Хотя куда уж там удобнее, когда на ширинку уже начинает немного давить. — Ночь длинная, — Чонсон смелеет, отпивая из своего бокала ещё немного и в эту самую секунду понимает, что уже немного отрезвел, а значит, продолжает говорить честно без влияния алкоголя, — всё успеем. Хисын усмехается, первым вставая с нагретого места — Чонсон невольно скользит взглядом по открывшимся ключицам в вороте расстёгнутой на три верхние пуговицы лёгкой рубашки — и протягивает младшему руку. Может быть, Хисын и не планировал так скоро начинать с кем-то отношения, но с Чонсоном хочется, даже если это рано или поздно закончится. Чонсон встаёт следом и вкладывает руку в протянутую чужую — не нужно быть сильно умным, чтобы понимать, что ему предлагают. Хисын рывком подтягивает Пака к себе, приобнимая за талию. — Знаешь, в чём плюс того, чтобы быть в отношениях? — спрашивает Хисын, внезапно став серьёзным, но Чонсон в это не верит — в чужих глазах чертята пляшут и выдают хисыновскую наглую натуру с потрохами. — В том, что можно спать всегда с одним человеком. — Я думал, люди таких предпочтений, как у нас с тобой, не этого ищут, — Чонсон вскидывает бровь, сосредотачивая всё своё внимание на скользящих по телу рукам. — Люди таких предпочтений, — Хисын со смешком повторяет чужие слова, будто пробует их на вкус. — Боишься вслух признаться, что я тебе нравлюсь? — Ты переводишь тему. — А что, если я не такой, как все? — Тогда я быстро от тебя устану, — наиграно цокает Пак, сцепляя руки на чужой талии; в голове пробегает мысль о том, что они так глупо выглядят со стороны, но у Чонсона тут вопрос жизни и смерти решается, так что на весь мир можно наплевать. — Хотя, ладно, можно и попробовать. И не надо тыкать меня носом в то, что мне нравятся парни. — Тебе нравлюсь я. Ты даже сказать не можешь, что ты гей. — Я сейчас всё-таки тебя ударю. Хисын вместо ответа неоднозначно передёргивает плечами и разрывает захват, чтобы утянуть Чонсона в сторону туалетов. Конечно, Чонсона и его мнимых угроз он не боится, просто в данный момент есть вещи, которые будут намного интереснее, чем получить в морду за правду. Чонсон же так и не понимает всей странной хисыновской природы и у него всё ещё нет никаких инструкций с подробным описанием подходов, необходимых для этого человека, но Пак готов сам составить эти инструкции, если только Хисын будет вот так продолжать его держать в своих руках и улыбаться, а ещё рушить все его планы и отвлекать в обеденных перерывах.