Другая жизнь

Малдер звонит около полуночи. Первая реакция — глухое раздражение: сегодня Скалли провела три сложнейших операции и, едва живая от усталости, домой буквально приползла. Вторая — облегчение. Малдер жив и не истекает кровью на полу собственной ванной.  Язык у него заплетается. Скалли почти рада, что он пьян. За бритву он берётся исключительно в трезвом виде. Малдер бормочет, что за его домом следят, что ему снилась Саманта и это знак. Жалуется, что Доггетт ответил на его сообщение спустя сутки, и они с Рейес даже не удосужились проверить добытую им информацию. Скалли не говорит ему: Джон и Моника иногда занимаются «делами», которые им подкидывает Малдер, потому что сочувствуют ей.  «Теперь у тебя другая жизнь, Дана. Не позволяй её разрушить». Скалли думает: чувство вины творит с людьми странные вещи. Малдер так и не простил себе исчезновения сестры. Поиск Саманты и поиск истины длиною в жизнь, за спиной — пепелище и множество могил. Скалли могла бы напомнить, что тоже потеряла сестру. А также двух детей.  Уильяма она отдала, испугавшись, что не сумеет его защитить. Эмили была с ней недолго. После того как она умерла, её тело рассыпалось в прах, но она была, и этого у Скалли никто не отнимет. Её не назовёшь религиозной, но каждый вечер она молится за душу Эмили и просит ангелов уберечь Уильяма от беды. Временами Скалли гадает: вспоминает ли Малдер их сына или ему всё равно? Она не рассказывает ему, что попросила Скиннера найти Уильяма. «Я была так напугана, что не сообразила: то, что я не знаю, где мой сын, не означает, что этой информацией не владеет Консорциум. Я не собираюсь отбирать Уильяма у приёмных родителей, Уолтер. Я просто хочу убедиться, что с ним всё в порядке». «Я сделаю всё, что смогу», — обещает Скиннер. В конце фразы повисает пауза. Прежде он назвал бы её «агентом Скалли», но она больше не агент, верно? А звать её по имени Скиннеру почему-то неловко. Однако именно ему Скалли признаётся: «Я всё ещё люблю Малдера. Но…» «Жить с ним невозможно, да?», — понимающе скривившись, заканчивает Скиннер. Дело не в том, что Малдер неделями не произносит ни слова, забывает бриться и принимать душ. И даже не в том, что, прикрыв за собой дверь ванной, он достаёт бритву и режет ещё влажную от воды кожу. У него нет желания умереть. Он всегда аккуратен, и порезы недостаточно глубокие, чтобы по-настоящему угрожать его жизни и здоровью.  Скалли сознаёт: умолять его прекратить бесполезно. Главное — в срок пополнять запасы перекиси, пластырей и стерильных бинтов. Ночами Малдер сидит в гостиной, погружённой во мраке, смотрит на экран телевизора невидящим взглядом. Кажется, он вообще не реагирует на присутствие Скалли и на её осторожное: «После всего случившегося у нас обоих посттравматическое расстройство. Нам не помешала бы помощь специалиста. Скиннер поможет нам отыскать терапевта, которому можно доверять, если мы его попросим…» За два года Скалли привыкла засыпать и просыпаться в одиночестве, до мельчайших деталей изучила узор на обоях и трещины на потолке. Однажды она проснулась с мыслью: «Какая разница, где мне быть одной?» Она покидала в сумку вещи и поехала куда глаза глядят. Глаза привели её в детскую больницу в Орегоне. «Малдер одержим, Уолтер. Консорциум надо остановить, я понимаю. Но не такой ценой». … Малдер вешает трубку, не попрощавшись. В разговорах с ней он никогда не прощается. Скалли забирается под одеяло, прижимает к груди плюшевого медведя — первую игрушку Уильяма. Завтра будет новый день.