Вальс, господа!

Его пальцы на талии сжимаются с каким-то особенным наслаждением, и сквозь перчатки и слой одежды холод чувствуется всë так же остро. Пальцы второй руки переплетаются с еë собственными, чуть дрожащими, и он делает шаг вперед, пока она кладет руку на его плечо. Вальс, господа! Шаг, шаг, шаг, поворот. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, оттяжка. Музыки нет, но вальс — штука до глупости простая, в нем музыка и не нужна вовсе, если ты умеешь считать до трех. В тишине слышен лишь стук его каблуков.

***

Она захлебывается. Сознание ускользает от нее туманным лоскутиком куда-то в небытие, а она всë пытается балансировать на этой грани между светом красных глаз перед самым лицом и тьмой на задворках мозга. Его ладонь сильнее сжимает еë шею, подушечка большого пальца давит прямо на глотку. Рука даже не трясется, хотя она изо всех сил вцепляется своими хрупкими пальчиками в его запястье. Рваные хрипы кажутся громче самой реальности, но Дотторе не обращает никакого внимания, будто и не слышит. Еë ноги отрываются от пола.

***

Шаг, шаг, шаг, поворот. Он смотрит на неë, склонив голову набок и слегка улыбаясь. Маска скрывает две трети его лица, но это не мешает вовсе разгадать его эмоции. Сейчас, во всяком случае. В вальсе крайне важно смотреть партнеру в лицо. Иначе теряется всякий смысл. По крайней мере, так всегда говорит Дотторе. Поэтому она смотрит в его глаза, завороженная в очередной раз. Каждый раз так волнительно и страшно почему-то, и каждый раз они такие особенные, с тихим омутом безумия или огоньками тяжелого любопытства, что по телу непроизвольно бегут мурашки. Шаг, шаг, шаг, поворот. Дотторе…спокоен? «Спокоен» — она повторяет про себя, и по отношению к нему это слово кажется странным и неправильным, как бутерброд с гуталином.

***

Страх пахнет феромонами, холод — туманными цветами, а от запаха крови в носу стоит крепкая вонь ржавчины и металла, и от этого не продохнуть вовсе. Вокруг нее трупы не людей, а хиличурлов, но разницы никакой, потому что кости у них хрустят одинаково мерзко. Рядом с ней один из хиличурлов резко дёргается и едва слышно поскуливает, и в голове непроизвольно возникает вопрос: «Как пахнет агония?» Здесь только что прошлась эта машина…то есть Крапп, превращенный Дотторе в машину, и от этого зрелища каждая клеточка в еë организме содрогнулась от ужаса, а он возвышается над этим стервятничьим пиршеством спиной к ней и…смеется, раскинув руки, смеётся так искренне и безостановочно. Она падает на колени.

***

Шаг, шаг, поворот. Он притягивает еë ближе к себе, улыбаясь чуть шире. Пальцы сжимают талию сильнее. В таких объятиях вроде надо чувствовать себя в безопасности, но…сам Дотторе — антоним слова безопасность, так что она чувствует разве что то, насколько сильно зависит от него, то, что она принадлежит ему полностью, до кончиков волос. И он чувствует то же самое — это отражается в его глазах. Шаг, шаг, шаг, поворот. В гробовой тишине слышен стук его каблуков и тихий смешок, слышно его только, вместо с отголосками его безумия, отражающимися от вязкой темноты вокруг. Шаг, шаг, шаг, поворот, финальная точка. Музыки нет, но вальс — штука до глупости простая, в нем музыка и не нужна вовсе, если ты умеешь считать до трех. Он прижимает еë к себе, и ребра немного саднит от его крепкой хватки. Дыхание сбилось, и сердце в груди колотится в бешеном темпе то ли из-за танца, то ли из-за него, но это уже не важно. И они стоят так, в этой финальной точке исполненного танца, и он склоняется над ней так, что она чувствует его дыхание на своей коже. Вальс, господа!