Ветра перемен

«Пожалуйста…если что-то случится — пообещай мне одну вещь…» — Кэйа! Он вздрагивает от неожиданности и оборачивается не сразу, а чуть помедлив. Всë ещë непривычно. И все же, он как раз искал еë. Она на всей скорости врезается в него, сразу же обвивая торс руками и прижимаясь крепко-крепко, и Кэйа чувствует, как всë еë хрупкое тельце дрожит. Она прячет лицо в его меховой накидке, шумно дыша в его плечо, а ему вдруг становится так жаль ее, маленькую и любящую, потому что она так ждала его, так беспокоилась, а он… Не важно, впрочем. Кэйа мягко улыбается и целует еë в лоб, мягко поглаживая плечи. — Ну тише, тише. Всë хорошо. Я…вернулся. И она всхлипывает, прижимаясь ещё крепче, потому что так невыносимо скучала, потому что боялась за него до боли, пока он был там, в пылу сражений, а теперь вот он — живой и здоровый, стоит и обнимает её так нежно и тепло…голова идет кругом, но она вдыхает его запах снова и снова, будто это последний раз, когда она вообще может его почувствовать. — Ну-у, — успокаивающе тянет Кэйа, за подбородок приподнимая еë лицо и стирая еë слезы, — вот еще, из-за меня слезы лить. И она начинает смеяться сквозь слезы, как люди всегда смеются, когда нервничают, хотя вроде как он ничего смешного и не сказал вовсе. — Молодец, одуванчик, так намного лучше, — улыбается, склоняя голову набок, а она почему-то вдруг удивленно моргает. — Одуванчик? И Кэйа вздрагивает и хмурится буквально на мгновение, прежде чем непринужденно засмеяться: — Тебе разве не нравится? Мне казалось, ты оценишь полет фантазии. Девушка стирает последнюю слезу, улыбаясь, а Кэйа так и не выпускает еë из объятий, потому что видит, что ей жизненно необходимо чувствовать его тепло сейчас. — Конечно, просто…непривычно. Он хмыкает и снова целует еë в лоб. Еë дыхание наконец выравнивается, а тело перестает так отчаянно трястись, и она расслабляется в его руках. Слава Барбатосу. — Идем домой? Она кивает. Кэйа берет еë за руку, переплетая пальцы. Всë хорошо.

***

Венти подходит к свежей насыпи. В лучах заходящего солнца воздух становится мягче как будто, как будто свежее, и блики сквозь ветви деревьев несильно режут глаза. Или это не блики вовсе? Он усаживается на булыжник, ссутулив плечи, и душа его, весь он сам превращается в перетягиваемый чувствами канат. Архонт чувствует внутри себя тугой узел, который становится только хуже, в какую сторону ни потяни. — Привет, — выдыхает с каким-то странным отчаянием, обращаясь к насыпи и торчащему из земли мечу, — вот я и здесь. Вот я и…ты. Как и обещал. И ему почему-то так по-грустному весело от этой фразы, и чувствует он себя таким героическим дураком, что очень хочется смеяться. И он смеется, и чужой смех, вылетающий из его глотки, заставляет его почувствовать себя во сто крат хуже. — Знаешь, я сначала не понял, почему ты попросил меня об этом. Стать тобой? Я сначала подумал, что ты слетел с катушек. Но сегодня…сегодня мне всë стало ясно. Она пока не готова узнать. И вряд ли будет. Венти замолкает. Говорить так трудно, что каждое слово приходится силой вытаскивать из себя. И каждое слово, произнесенное им, но не его голосом, только усложняет его исповедь. — Я…не знаю. Возможно, я так и буду жить, обманывая еë. Это, наверное, аморально, да? Но она правда любит тебя, а ты хотел, чтобы она была счастлива. И я хочу. Поэтому, думаю, ты не был бы против. В конце концов, кто хватится бродячего барда? Но… Кэйа, я обещаю, я сделаю всë, чтобы сделать еë счастливой. Я клянусь. Я сделаю это ради нее. И ради тебя. И он замолкает снова. На этот раз окончательно. Проходит лишь около получаса, когда Венти наконец находит в себе силы покинуть это место и оставить одинокую насыпь.