Холодная.

      Ладонь опускается вниз по камням, и за пальцами остаются кровавые следы. Аяке плохо. Острая боль пронзает все тело, от макушки до пят, и она сжимает зубы так, что кажется, будто они сейчас все раскрошатся и выпадут. Дышать носом. Это тяжело, и в тишине раздаются хрипы и всхлипы. Аяка притрагивается к месту ранения, и из ее рта вырывается больной, испуганный стон. Рукой чувствует жар крови и перерубленные кости ребер, впивающиеся в органы. Слишком большая площадь поражения, слишком много мыслей. Аяка понимает, что она всего лишь человек. Она не боится смерти. Она боится того, что не успела сделать. Сказать. Она чувствует вину за то, что оставит Аято одного со всей работой на плечах. Умирать не страшно, это точно. Страшно оставлять. Ветки хрустят. – Госпожа! Вот Вы где… – слышится знакомый голос где-то сзади. Он теплый и жёлтый, почему-то кажется. – Что... Тома подходит чуть ближе, чтобы понять, что такое случилось, и тут же срывается с места. Голову мутит, и внутри подкатывает странное чувство. Будто бы либо он сейчас заплачет, либо его сейчас стошнит. Он приземляется на колени рядом с Аякой с таким треском, что ей кажется, будто он колени сломал в процессе. Уголок ее рта слегка дергается в виноватой усмешке, и стиснутые зубы немного разжимаются. Тут же снова вырывается хрип. – Госпожа, – его голос дрожит, но при этом он сохраняет лицо. – Что произошло? Н-нет, неважно, ответите после того, как мы посетим лекаря… Аяка хочет сказать что-то, но изо рта вырываются только непонятные бульканья, из-за крови, заполняющей горло. Тома снимает свою куртку, рвет на лоскуты и пытается перевязать открытую рану. Все в крови. – Смотрите на меня! Слушайте мой голос! – с каждой секундой жизнь покидала тело девушки, и Тома понимал, что остановить это у него не получается. – Аяка! Я сейчас сбегаю за помощью, пожалуйста, держитесь… Он уже вскочил и собирался бежать, но лёгкая рука Аяки вцепилась в подол. Она собрала все свои оставшиеся силы и надрывно прошептала: – Пожалуйста… Останься со мной сейчас… Тома снова склонился к ней. Ее грудная клетка поднималась и опускалась так медленно, что после каждого вдоха он боялся, что она больше не выдохнет. Из глаз градом катились слезы. Тома опустил лицо ниже, чтобы Аяка этого не видела. Хрипы смолкли. Он поднял голову. Глаза девушки остекленели, а кожа, и так бледная обычно, стала совсем серой. Он зажмурил глаза, и снова распахнул, чтобы понять, точно ли это случилось. Дал себе пощечину. Больно. Это сон. В груди тоже болит. Тома прикрыл ее глаза рукою. По его лицу размазалась чужая кровь. Он даже не чувствует. Легонько касается бледных губ своими. Легкий голубоватый свет. В темноте мерцает, переливается. Аяка рассыпается. Как благороднейшая из воинов, как изящнейшая из танцовщиц, как прекраснейшая из людей. Удостоенная честью носить Глаз Бога. Она превращается в ничто. До малейшей капельки крови испаряется. И никто не вспомнит о ней, о Камисато Аяке. Тома пытается поймать ее. Ладонями машет в воздухе, лишь бы зацепить хоть что-нибудь. Но ее нет. Песком ушла сквозь пальцы. И на земле, переливаясь серой мутью, лежать лишь остается пустая оболочка ее Глаза Бога. Холодная, как и всегда.